РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Августовский вечер опускался на деревню Глинище тяжело, как вымокшее за день рядно.
Солнце уже скатилось за бугор, но духота стояла такая, что даже комары не летали — прятались в крапиве у плетней.
Крайняя изба, у самого спуска к реке, стояла сиротой.
Забор из горбыля давно повалился, и теперь его подпирали лопухи в рост человека.
Крыльцо перекосилось так, что входная дверь задевала за порог, и чтобы войти, ее приходилось приподнимать за скобу.
Шифер на крыше местами был сбит, и дыры заткнуты старым тряпьем, чтоб не затекало.
Это был дом Полевановых.
Внутри, в единственной горнице, было сумрачно.
Приходилось жечь коптилку: фитиль, опущенный в пузырек с керосином. Света от нее было чуть, одна память, да и керосин экономили.
Пахло в избе кисло и тяжело.
Пахло заношенным тряпьем, прокисшей картошкой, застарелым потом и мышами.
Пол был земляной, утрамбованный до твердости камня, но холодный даже летом.
В углу, на широкой деревянной кровати, спали младшие — семилетний Петька и пятилетняя Нюра.
Спали вповалку, укрывшись рваным ватником.
Простыней на них не было, подушкой служила Петькина фуфайка, сложенная вдвое.
Нюра во сне посапывала и вздрагивала тонкими плечиками.
Лиза сидела у окна и чинила Петькины штаны.
Штаны эти были уже раз по десять латаны, заплатка на заплатке, но все равно лезли по швам.
Пальцы у Лизы опухли от стирки, на сгибах кожа потрескалась.
Ей только стукнуло восемнадцать, но руки были как у старухи — красные, шершавые, в цыпках.
Светлые волосы, тонкие и мягкие, выбивались из-под платка.
Лицо у нее было бледное, усталое, но красивое той строгой, грустной красотой, какая бывает у икон в старых церквах.
Глаза большие, серые, с длинными ресницами, смотрели на заплатку, но видели что-то другое, далекое.
Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
В горницу ввалился отец, Степан.
Он был высокий, плечистый, но весь какой-то обвисший: лицо красное, опухшее, с мутными глазами, борода всклокочена, рубаха мокрая и рваная на локте.
От него несло перегаром, потом и дешевым самогоном.
— Марфа! — заорал он, не глядя на Лизу. — Где эта корова?!
Мать, Марфа, сидела у стола и чистила картошку.
Тонкая, сгорбленная, в выцветшем ситцевом платье, она вся сжалась, будто ожидала удара.
Ей было сорок пять, но выглядела она глубокой старухой: лицо в морщинах, волосы седые, руки темные, в трещинах, как корни дерева.
С утра до ночи она была в поле — на свекле, на картошке, на сенокосе. Приходила затемно, падала с ног, и все равно дома ничего не успевала.
— Тише ты, — тихо сказала Марфа, не поднимая глаз.
— Детей разбудишь.
— Детей?! — Степан шагнул к столу, схватил глиняную миску и грохнул ее об пол.
Миска разлетелась на куски, картошка покатилась по земляному полу. — Я тебе покажу детей!
Где бутылка?!
Лиза вскочила, загородив собой кровать, где спали Петька с Нюрой. Петька проснулся, приподнял голову, испуганно заморгал.
— Тять, не надо, — сказала Лиза тихо, но твердо.
— Мать устала. Бутылки нет.
Ты вчера последнюю взял.
Степан повернулся к ней. Глаза у него налились кровью, кулаки сжались.
— А ты кто такая, чтоб мне указывать? — зарычал он, надвигаясь на дочь.
— Молчи, щенок!
Я твой отец, я тут хозяин!
Он замахнулся, но Лиза не отступила.
Только зажмурилась на миг.
Удар пришелся по плечу — тяжелый, пьяный, но не в полную силу.
Лиза пошатнулась, ударилась спиной о косяк, но устояла.
— Степ, оставь девку, — Марфа поднялась, встала между ним и Лизой.
— Иди проспись.
Завтра как людям в глаза глядеть?.
— А ты не учи! — Степан развернулся и со всей силы двинул кулаком по стене.
Жалкая перегородка жалобно хрустнула. — Все вы тут... живете на моей шее!
Жрете мое!
Нюра проснулась и заплакала тонко, по-щенячьи.
Петька зажал уши руками и забился в угол кровати.
Степан еще постоял, пошатываясь, потом плюнул на пол, повернулся и, грохоча сапогами, вышел в сени. Слышно было, как он возился там, ища самогон в потайном месте, потом дверь хлопнула — ушел в ночь, к куму, добывать выпивку.
В избе повисла тишина, только Нюра всхлипывала и вздрагивала.
Марфа тяжело опустилась на лавку, закрыла лицо руками.
Плечи ее тряслись, но она плакала беззвучно — давно отвыкла плакать вслух.
Лиза подошла к кровати, села рядом с детьми, обняла их обоих сразу, прижала к себе.
— Тихо, маленькие, тихо, — шептала она, гладя Нюру по спутанным волосам. — Не бойтесь.
Он ушел. Спите.
— Лиз, а он вернется? — спросил Петька шепотом.
— Вернется. Но вы спите.
Я тут.
Долго еще она сидела так, баюкая брата и сестру, пока они не заснули снова, прижимаясь к ней, как к единственному теплу в этом холодном доме.
Марфа так и сидела у стола, не шевелясь.
Лиза поднялась, собрала с пола осколки миски, вытерла тряпкой рассыпанную картошку.
Поставила чистить новую.
Мать не помогала — сил не было.
В окно заглядывала луна, бледная и равнодушная.
— Лиз, — вдруг тихо сказала Марфа, — ты бы поела.
Я картошки сварила днем, в чугунке осталось.
— Не хочу, мам. Ты ешь.
— Я тоже не хочу.
Они помолчали.
Слышно было, как за стеной скребется мышь.
****
А когда расцвело на улице.
Вдруг за дверью послышались быстрые шаги, и в избу, не постучавшись, влетела Нюрка Ковригина, Лизина подруга. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, глаза горят, платок набок съехал.
— Лизка, ты чего дома сидишь?! — затараторила она с порога.
— Там такое! Такое!
— Тише ты, — прижала палец к губам Лиза, кивнув на спящих детей. — Разбудишь. Чего случилось?
Нюрка, не раздеваясь, плюхнулась на лавку, придвинулась к Лизе, зашептала горячо:
— На танцах вчера была!
У клуба! Ты бы видела! Гармонь играла, Витька Мокеев на гармони, душа разрывается!
Девки все наши, пацаны из соседней деревни приехали.
Танцевали дотемна, аж пыль столбом!
Лиза слушала и улыбалась краешком губ. Танцы...
Она и не помнила, когда была на танцах. То дома дела, то дети, то отец пьяный — не уйти.
— А парней сколько! — продолжала Нюрка, захлебываясь.
— Один, знаешь, новенький, с фермы, трактористом работает.
Егором звать.
Из города приехал, учился где-то. Такой видный, Лизка!
Высокий, плечи — во!
Глаза голубые, как васильки, и не пьет совсем, трезвый был, с ребятами разговаривал вежливо, не ругался.
Все девки вокруг него так и вились, а он скромный такой, улыбается.
Нюрка мечтательно закатила глаза и прижала руки к груди.
— Я как увидела его — все, пропала. Всю ночь не спала, все думала. Лизка, я влюбилась, кажется.
По-настоящему.
Вот так вот раз — и все.
Лиза смотрела на подругу.
Нюрка была простая, румяная, веселая, с толстой русой косой и быстрыми глазами.
Жила она легче: отец у нее не пил, мать была жива, в доме достаток. Могла и на танцы ходить, и о любви мечтать.
— Красивый, говоришь? — тихо спросила Лиза.
— Ой, Лизка, слов нет! — Нюрка схватила ее за руку.
— Ты бы пришла в следующий раз. Хоть разочек выберись.
А то все дома да дома, зачахнешь тут. Посмотришь на людей, на него посмотришь.
Может, и тебе повезет.
Лиза покачала головой, улыбнулась грустно:
— Куда мне, Нюр.
Вон, видишь, — кивнула она на кровать с детьми, на мать, застывшую у стола.
— Кому я такая нужна?
Замученная, в латаном платье. И дома не с кем оставить детей.
— А ты хоть раз в жизни для себя поживи! — горячо зашептала Нюрка. — Не век же тебе тут горе мыкать. Вырасти ,выросла уже, уедешь, заживешь по-человечески.
Лиза промолчала.
Слова подруги отдавались в сердце тоской и надеждой, но надежда была слабой, как огонек коптилки.
— Расскажи еще про танцы, — попросила она тихо.
И Нюрка рассказывала.
Про гармонь, про песни, про то, как девки в хороводе кружились, про парней, что провожали до дома, про Егора, который улыбнулся ей, Нюрке, и сказал: «Добрый вечер». Рассказывала долго, пока не охрипла, а Лиза слушала, и перед глазами у нее вставало что-то светлое, далекое, как тот самый свет в конце поля, которого она никогда не видела, но о котором мечтала.
Когда Нюрка ушла, Лиза еще долго сидела у окна.
За стеклом была темнота, только редкие огоньки в деревне мерцали. Где-то там, в этой темноте, был клуб, где танцуют и смеются.
Где-то там был Егор, о котором говорила подруга
. Чужой, далекий, незнакомый.
Лиза вздохнула, поправила фитиль в коптилке, подошла к кровати, укрыла детей старым пальто, которое нашла в сундуке.
Петька во сне обнял ее за руку и не отпускал.
Она прилегла рядом, на самый краешек, и закрыла глаза.
Скоро вставать : корову доить, печь топить, Петьку с Нюрой кормить, обед матери в поле нести, картошку полоть, белье стирать.
И так каждый день.
Но перед сном, уже проваливаясь в дремоту, она вдруг вспомнила Нюркины слова: «Глаза голубые, как васильки». И имя — Егор.
Оно звучало в голове мягко, тепло, как далекий колокольчик.
Лиза улыбнулась во сне в первый раз за долгое время.
*****
Лиза проснулась от холода.
Она и не ложилась толком — так, прикорнула на краешке кровати, прижав к себе Нюру, чтоб та не замерзла.
Тело затекло, ломило спину, руки гудели после вчерашней стирки.
В избе было черно, как в погребе.
Ни огонька, ни проблеска. Только слышно, как за стенкой скребется мышь да как отец храпит на той кровати, тяжело, с переливами, будто трактор заводится.
Лиза приподнялась на локте, прислушалась.
Петька и Нюра дышали ровно, спали. Матери не было — она еще с вечера сказала, что уйдет затемно на ферму, коров помогать доить, пока мужики не пришли.
За это давали молока пол-литра, а иногда и хлеба .
Лиза села, свесила ноги с кровати. Пол был холодный, земляной, студить ноги привычно, но все равно — озноб пробежал до самых плеч.
Надо вставать.
Воды в доме ни капли — вчерашние ведра отец, видно, опрокинул, когда ночью шатался по избе.
В сенях пусто. Значит, идти к колодцу, пока народ не повалил, пока тихо.
Она нащупала на лавке спички — коробок был почти пустой, осталось три спички.
Чиркнула — раз, шипение, огонек вспыхнул на секунду и погас.
Сыро. Вторая спичка — то же самое, только слабо засветилась и сразу погала.
Третья, последняя — Лиза замерла, чиркнула осторожно, прикрывая ладонью.
Огонек занялся, затрепетал, крошечный, жалкий, но живой.
Она поднесла его к коптилке — пузырьку с керосином, в который был опущен скрученный из тряпки фитиль.
Фитиль чадил, давал копоти больше, чем света, но все же — желтый, дрожащий кружок выхватил из темноты угол стола, край лавки, печку с остывшей за ночь трубой.
Керосин экономили — наливала на донышке, чтоб хватило на вечер.
Но утром без огня никак — надо детей будить, одевать, кормить.
Лиза накинула на плечи старую фуфайку, сунула ноги в резиновые калоши на босу ногу — чуни совсем развалились, вчера еще порвались. Холод пробирал до костей.
В сенях пошарила рукой — ведра на месте, коромысло на гвозде.
Взяла, вышла на крыльцо.
На улице было чуть светлее, чем в избе. Небо на востоке только начинало сереть, но туман стоял такой густой, что за три шага ничего не видно.
Молочная муть обволакивала дома, деревья, заборы, все плыло в этой белесой кисее, теряло очертания.
Лиза спустилась с крыльца, ступила в мокрую траву.
Роса была холодная, ледяная, ноги в калошах сразу занемели.
Тропинка к колодцу вела через огороды, мимо соседских плетней, и Лиза шла почти на ощупь, держась рукой за жерди, чтоб не сбиться.
Где-то далеко залаяла собака — глухо, будто из-под земли. Ей ответила другая, ближе. И снова тишина, только туман дышит сыростью.
У колодца уже маячили две фигуры. Лиза еще издали узнала — тетка Глафира, соседка, и баба Нюра, та, что у магазина семечками торгует. Две самых ранних птахи, две самых болтливых сороки.
Тетка Глафира стояла у сруба, опершись на коромысло, и вещала на всю округу:
— ...и вот, говорю тебе, своими глазами видала! Он из правления вышел, а она ему навстречу, и оба такие — морковки-редьки!
А она, между прочим, замужняя, а он...
— Здрасьте, — тихо сказала Лиза, подходя ближе.
Тетка Глафира обернулась так резко, что чуть ведро не уронила.
— О, Лизка! — Глаза у нее загорелись тем особенным огнем, который бывает у людей, когда они находят свежую тему для разговора.
— Легка на помине!
А мы тут про ваших балакаем.
У Лизы сердце оборвалось и упало куда-то в живот.
Про наших — значит, про отца.
— А что случилось? — спросила она, опуская ведро в колодец.
Цепь загремела, звук ушел в глубину и пропал, потом плеск — ведро набралось воды, потяжелело.
— Ты чего, не знаешь? — тетка Глафира подалась вперед, понизила голос до трагического шепота, хотя вокруг никого не было, только туман.
— Степан-то твой вчерась на работу пришел.
Да не просто пришел, а приполз. Пьяный в стельку, с утра! Председатель, Иван Петрович, ему и говорит: «Ты, Степан, хоть бы оклемался сперва, а потом уж являйся.
А то от тебя за версту разит».
А твой-то — как развернется да как двинет председателю в ухо!
Прямо при всех!
Лиза замерла, держась за ручку ворота.
Ведро висело над колодцем, вода плескалась, но она не замечала.
— А Иван Петрович мужик крепкий, — продолжала тетка Глафира, смакуя подробности.
— Он Степана за грудки — и об стену. Те в драку.
Мужики кинулись разнимать, а сами тоже под горячую руку попали. Степану, говорят, чуть глаз не выбили.
А председателю — губу разбили. Кровь была, говорят, по всему правлению!
Сраму-то!
— И... и что теперь? — еле выговорила Лиза.
— А то! — тетка Глафира всплеснула руками.
— Выгнали твоего батю.
Взашей вытолкали.
Сказали: «Чтоб духу твоего тут не было.
Иди, проспись, а завтра приходи за расчетом».
А какой там расчет? Он ведь полмесяца не работал, все пил да пил.
Баба Нюра, маленькая, сморщенная, в темном платке, накрученном до самых бровей, закивала часто-часто:
— Истинно, истинно.
Горе с этим пьянством.
А мать-то ваша как, Марфа? Она знает?
Лиза молчала.
Она чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, холодный узел. Отец без работы — это смерть. Зимой они все с голоду подохнут. Мать и так с ног валится, а теперь придется еще больше горбатиться.
— Да что ж ты молчишь, девка? — тетка Глафира разглядывала Лизу с любопытством, как диковинку. — Аль не жалко отца?
Лиза подняла на нее глаза.
Серые, большие, они казались в предутреннем тумане почти черными.
И была в них такая усталость, что тетка Глафира даже отшатнулась чуть-чуть.
— Жалко, — тихо сказала Лиза. — Только он сам себя не жалеет.
Нам теперь как жить — ума не приложу.
— Эх, доля ваша горькая, — вздохнула баба Нюра. — А ты, Лизонька, не убивайся.
Авось обойдется. Бог даст день, даст и пищу.
— Бог-то дает, да не впрок, — буркнула тетка Глафира, но уже без прежнего задора.
— Ладно, идти надо, пока мужики не проснулись, воды натаскать.
А ты, Лизка, матери скажи, чтоб в правление сходила, может, договорится как.
Иван Петрович мужик отходчивый. Может, не станут дело заводить.
Она подхватила полные ведра — вода через край плескалась, — и пошла прочь, шлепая калошами по мокрой траве.
Баба Нюра еще постояла, покачала головой, потом тоже побрела к своему дому, опираясь на палку.
Лиза осталась одна у колодца.
Туман редел понемногу, небо на востоке светлело, проступали очертания деревьев, крыш, далеких сараев. Где-то запел первый петух — тонко, надрывно, будто жаловался на свою петушиную долю.
Лиза вытянула ведро, поставила на сруб. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от того, что узнала.
Она зачерпнула ладонью воды, напилась.
Вода была ледяная, ломило зубы, но в голове немного прояснилось.
Надо идти.
Дома дети проснутся, есть попросят. Вчерашней картошки осталось на донышке.
Муки нет.
Молока корова дает мало молока — травы мало, сено не заготовили, отец все пропивал, а матери одной не управиться.
Лиза вздохнула глубоко, надела коромысло на плечи, подцепила ведра и пошла обратно.
Ведра качались, вода плескалась, ноги в калошах скользили по мокрой тропинке.
У самого дома она увидела отца.
Степан сидел на крыльце, свесив голову, обхватив ее руками.
Рубаха на нем была грязная, рваная, на скуле — огромный синяк, губа разбита, запеклась кровь.
От него несло перегаром так, что даже на улице, на свежем воздухе, было слышно.
Лиза остановилась.
Степан поднял голову, посмотрел на нее мутными, красными глазами. Взгляд у него был тяжелый, злой и одновременно виноватый — так смотрят побитые собаки, которые и укусить готовы, и сами боятся.
— Чего вылупилась? — прохрипел он. — Воды принесла?
Давай сюда.
Он протянул руку, но Лиза прошла мимо, не останавливаясь.
— Обожди, — буркнул он, но без прежней злобы. — Слышь, Лизк... Мать дома?
— На работе, — коротко ответила Лиза, входя в сени.
В сенях было темно, она поставила ведра, нащупала дверь в избу. Толкнула — дверь заскрипела, и Лиза вошла.
В избе было почти так же темно, как и на улице.
Коптилка догорела, фитиль чадил, давая только тонкую струйку дыма. Лиза чиркнула спичкой — слава богу, еще одна завалялась в кармане фуфайки
. Зажгла снова, подкрутила фитиль, чтобы горел ровнее.
Желтый свет выхватил из темноты кровать, где спали Петька и Нюра. Петька уже проснулся, сидел, тер кулаками глаза.
Нюра еще спала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в Петькин бок.
— Лиз, пить хочется, — сказал Петька сиплым со сна голосом.
Лиза зачерпнула ковшом воды из ведра, которое оставила в сенях, подала ему.
Петька напился, вытер рот рукавом.
— А тятька где? — спросил он, покосившись на дверь.
— Там, на крыльце, — ответила Лиза. — Ты с Нюрой сиди, никуда не ходите. Я картошки сварю.
Она подошла к печи.
Печь была еще теплая — мать, уходя, подкинула дров, чтоб изба не выстыла.
Лиза открыла заслонку, пошарила внутри — угли еще тлели, красные глазки мерцали в золе.
Подкинула лучины, щепок, раздула — огонь занялся, загудел, заплясал.
Чугунок с картошкой стоял на лавке, накрытый тряпкой.
Лиза поставила его в печь, пододвинула ближе к огню.
Соли осталось на донышке — высыпала всю, размешала ложкой.
В это время дверь отворилась, и в избу вошел Степан.
Он шатался, держался за косяк. Прошел к столу, тяжело опустился на лавку.
— Есть чего? — спросил он, ни на кого не глядя.
— Картошка варится, — ответила Лиза, не оборачиваясь.
Степан помолчал.
Потом вдруг стукнул кулаком по столу — не сильно, но Петька вздрогнул и прижался к сестре.
— Выгнали! — сказал Степан с пьяной обидой в голосе.
— Слышь, Лизка? Выгнали, как собаку!
А я двадцать лет на эту ферму горбатил! Двадцать лет!
А они — выгнали!
Лиза молчала. Она знала: лучше не встревать, когда отец в таком состоянии.
— Иван Петрович, сука, — продолжал Степан, раскачиваясь на лавке.
— Я ему все скажу. Я ему покажу. Пусть только попробует... Я его...
Он снова ударил кулаком по столу, и на этот раз лавка под ним качнулась. Степан едва не упал, схватился за край.
— Тять, ты бы полежал, — тихо сказала Лиза.
— Проспись сперва.
— Молчи! — рявкнул он, но тут же сник. Голова его упала на грудь, он засопел.
Через минуту он уже спал, сидя за столом, уронив руки на столешницу.
Лиза подошла, осторожно потянула его за плечо.
— Тять, иди на кровать ложись.
Он не шевелился.
Тогда она позвала Петьку, и вдвоем они кое-как подняли его, перетащили на кровать, где уже спала Нюра. Степан повалился поперек, занял почти всю постель. Нюра проснулась, захныкала, но Лиза прижала ее к себе, успокоила.
— Ничего, маленькая, — шептала она. — Тятька поспит и уйдет. Спи.
Нюра всхлипнула и снова заснула, прижимаясь к сестре.
Лиза сидела на краю кровати, смотрела на отца.
Во сне лицо у него было не злое, а жалкое, старое, изможденное.
Когда-то, говорят, он был хорошим мужиком — работящим, непьющим. Это потом, после того как младший брат утонул в реке, он запил.
И уже десять лет не просыхал.
— Лиз, — позвал Петька шепотом. — А мы есть будем?
— Будем, — ответила Лиза. — Сейчас картошка сварится.
Она встала, подошла к печи, проверила чугунок.
Картошка уже кипела, вода выкипала. Лиза задвинула чугунок подальше, чтоб томился.
Села на лавку у окна.
За окном серело. Туман почти рассеялся, видно было огород, мокрые грядки с почерневшей ботвой, покосившийся забор. Где-то за деревней вставало солнце — не видно, но небо на востоке розовело, обещало ясный день.
Лиза смотрела на эту розовую полоску и думала о том, что сказала тетка Глафира.
Отец без работы. Как жить дальше? Мать и так в поле от зари до зари, а зимой работы нет, зимой выживают на то, что летом запасено. А запасено ничего.
И вдруг среди этих тяжелых мыслей всплыло другое, светлое, как эта утренняя заря: «Егор... Голубые глаза, как васильки...»
Она вспомнила, как Нюрка вчера рассказывала про танцы, про парней, про этого Егора. Как он улыбнулся Нюрке, сказал «добрый вечер». Как все девки вокруг него вились.
Лиза вздохнула. Глупая она, дурочка. О чем мечтает? Кому она нужна, замученная, в латаном платье, с руками, как у старухи?
Ее дело — детей поднимать, матери помогать, хозяйство тянуть.
А любовь — это для других, для Нюрки, для тех, кто может на танцы ходить, кто живет легко.
Она отвернулась от окна, подошла к печи, достала чугунок.
Картошка сварилась, рассыпчатая, пар валил.
Лиза выложила несколько картофелин в миску, поставила на стол.
— Петь, Нюр, идите есть, — позвала она тихо.
Дети слезли с кровати, стараясь не разбудить отца, подошли к столу. Лиза разломила картошку пополам, посолила — чуть-чуть, чтоб на всех хватило. Сама есть не стала, только смотрела, как они едят, обжигаясь, дуя на горячую мякоть.
— А ты чего не ешь? — спросил Петька с набитым ртом.
— Я потом, — ответила Лиза. — Вы ешьте.
Она снова села у окна. Солнце уже совсем встало, золотило верхушки деревьев, пробивалось сквозь мутное стекло, ложилось на пол косыми полосами. Где-то далеко, за этим солнцем, за этим розовым небом, был тот самый свет в конце поля, о котором она мечтала. Но до него было так же далеко, как до звезд.
И все же, когда она закрыла глаза, перед ней снова встали васильковые глаза, о которых говорила Нюрка. И стало чуть теплее на душе, чуть легче.
Может, когда-нибудь. Может, хоть раз в жизни она станет счастливой. А пока — картошка, дети, пьяный отец и бесконечная, как это поле, работа.
*******
Мать вернулась с фермы, когда солнце уже стояло высоко и вовсю припекало сквозь мутные стекла. Лиза услышала ее шаги в сенях еще издали — тяжелые, медленные, будто ноги по пуду каждая.
Марфа вошла в избу, пригнувшись в низкой двери, и сразу опустилась на лавку у порога.
Руки ее висели плетьми, лицо было серое, изможденное, платок съехал на затылок, мокрые волосы прилипли ко лбу.
От нее пахло потом, молоком и коровником.
— Мам, — Лиза кинулась к ней, — ты чего? Плохо?
— Устала, — выдохнула Марфа еле слышно.
— Ноги не держат. Шесть коров вручную подоили, пока эти... — она махнула рукой в сторону двери, — пока мужики наши продрали глаза.
А там еще навоз выгребать помогали, сено задавали.
Сил нет.
Лиза подала ей ковш с водой.
Марфа пила жадно, обливая подбородок, вода текла по шее, темнила платье у ворота.
— А отец где? — спросила она, оглядывая избу.
Лиза кивнула на кровать.
Степан спал, разметавшись, похрапывал, рот открыт, разбитая губа запеклась черной коркой.
Марфа посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Ничего не сказала, только вздохнула. Так вздыхают люди, когда уже нет сил ни злиться, ни плакать, ни жалеть.
— Опять? — спросила она тихо.
— Опять, — ответила Лиза. — И еще... тетка Глафира у колодца говорила... Его с работы выгнали. Подрался с председателем.
Марфа закрыла глаза рукой, долго сидела так.
Потом убрала руку, лицо было сухое, только глаза блестели лихорадочно.
— Ладно, — сказала она. — Переживем.
Не впервой.
Но Лиза видела: не "не впервой". Раньше отец хоть пил, но на работу ходил, копейку в дом приносил. Теперь — все.
Теперь совсем худо будет.
— Мам, — начала Лиза несмело, — я хотела...
Она запнулась.
Мать смотрела на нее устало, равнодушно.
— Чего?
— Можно я к Нюрке схожу? Ненадолго? Она звала.
А то я все дома да дома.
А дети спят, отец спит...
Я быстро.
Марфа помолчала. Потом кивнула:
— Иди. Все равно от тебя толку сейчас никакого, пока эти дрыхнут. Только далеко не уходи.
И чтоб к вечеру была.
Лиза обрадовалась так, что даже лицо порозовело.
Она быстро переоделась — надела чистое платье, единственное, нелатаное-перелатаное, ситцевое, в мелкий цветочек, выцветшее от многих стирок, но все же праздничное.
Волосы пригладила мокрой ладонью, заплела косу потуже, перевязала ленточкой, которую берегла бог знает сколько лет.
— Красивая, — сказала Марфа, глядя на нее.
— Вся в меня молодую.
Лиза улыбнулась, чмокнула мать в щеку и выскочила за дверь, легко, почти бегом.
На улице было тепло, по-августовски ласково. Солнце уже припекало, но не пекло, а грело, как большая добрая печка.
Трава после утренней росы высохла, пахло нагретой полынью и ромашкой, где-то за огородами звенели кузнечики.
Нюрка жила на другом конце деревни, у самого клуба.
Дом у них был крепкий, под шифером, забор крашеный, во дворе — машина мотоцикл, и даже телевизор, говорят, есть.
Лиза шла и смотрела по сторонам: женщины у колодцев полоскали белье, мужики курили у сараев, ребятишки гоняли по пыльной дороге обруч от колеса.
Жизнь текла своим чередом, мирная, привычная, и только у Лизы внутри все дрожало от предчувствия чего-то хорошего, почти забытого.
Нюрка встретила ее на крыльце, будто ждала.
— Лизка! — заорала она на всю улицу. — Пришла!
А я уж думала, ты никогда не выберешься!
Она обхватила Лизу, прижала к себе, пахло от нее чистой одеждой, духами какими-то дешевыми, но приятными, городскими.
— Пойдем, пойдем в избу, — затараторила Нюрка.
— Мамка пирожков напекла, угощу.
В доме у Ковригиных было чисто, светло, на окнах занавески с кружевами, на полу половики самотканые, в красном углу икона в серебряном окладе.
Нюркина мать, тетя Паша, полная, румяная, в белом переднике, хлопотала у печи.
— Лизонька, заходи, гостьей будешь, — заулыбалась она.
— Что ж ты так редко заходишь?
Все дома, поди, замучилась с малыми-то?
— Бывает, теть Паш, — ответила Лиза, садясь на лавку.
Нюрка тут же придвинула к ней тарелку с пирожками — румяными, пышными, с картошкой и капустой.
— Ешь, ешь, не стесняйся. У нас полно.
Лиза взяла один пирожок, откусила — и чуть не зажмурилась от удовольствия. Тесто таяло во рту, начинка была сочная, вкусная.
Дома они такого не ели. Дома — картошка в мундире да пустые щи.
— Ну рассказывай, — Нюрка подперла щеку рукой, готовая слушать. — Как ты там?
Лиза пожала плечами:
— Да как обычно. Работа, дети, мать в поле, отец... — она запнулась, — отец пьет.
Нюрка вздохнула сочувственно:
— Тяжело тебе. А я вот все про вчерашнее думаю. Про танцы. Про Егора.
Глаза у нее загорелись, как угольки.
— Лизка, я, кажется, влюбилась по-настоящему.
Всю ночь не спала, все думала.
Он такой... такой... — слов не хватало. — Ты бы видела, как он улыбается. Как солнце!
Лиза улыбнулась подруге:
— Расскажи еще.
Какой он?
— Высокий, — начала Нюрка мечтательно, — плечи широкие, сам ладный такой, не то что наши деревенские — мешком мешком. Волосы русые, чуть вьются на затылке.
Глаза голубые, чисто васильки.
И не пьет, Лизка, совсем не пьет! На танцах стоял с ребятами, разговаривал, смеялся, а сам трезвый. И одет хорошо, не как мы тут — рубаха чистая, брюки отутюжены.
— Откуда он взялся-то? — спросила Лиза.
— Из города приехал. Учился на тракториста, говорят, в училище. Распределили к нам, на ферму. Сейчас у Кольцовых живет, на квартире.
Помнишь, у них дом пустует, они в город перебрались?
Вот там и живет. Один совсем, без семьи.
— А сколько ему?
— Двадцать два, кажется. Или двадцать три.
Не старый.
Лиза слушала, и перед глазами вставала картинка: высокий, светлоглазый парень, непохожий на всех, кто ее окружает. И вдруг кольнуло что-то внутри — остро, сладко, тревожно.
— А ты с ним говорила? — спросила она.
— Нет, — вздохнула Нюрка. — Только издали смотрела. Он с ребятами все время, не подойти.
А сегодня, говорят, он в поле должен быть, пашет.
Может, пойдем к реке? Там дорога полевая рядом, может, увидим.
Лиза заколебалась:
— Нюр, мне домой надо.
Мать устала, дети одни.
— Да успеешь! — Нюрка схватила ее за руку. — Ну пожалуйста, Лизка! Мне одной страшно, а с тобой веселей. Немножко посидим, на речку посмотрим, и домой.
Тетя Паша, услышав разговор, махнула рукой:
— Идите, идите, девки. Пока погода хорошая. Насидитесь еще дома зимой.
Лиза сдалась.
В конце концов, мать отпустила, дети спят, отец дрыхнет.
Почему бы и нет?
Они вышли из дома, пошли по тропинке мимо огородов к реке. Дорога вела вниз, к воде, мимо высоких ив, склонивших ветви почти до земли. Трава здесь была сочная, зеленая, пахло мятой и таволгой.
У реки было хорошо. Вода текла спокойно, темная, с зеленым отливом, над ней кружили стрекозы, в камышах плескалась мелкая рыбешка. На том берегу расстилалось поле — огромное, до самого горизонта, с уже пожелтевшей стерней и темными полосами свежевспаханной земли.
— Смотри! — Нюрка вдруг схватила Лизу за руку и дернула в сторону.
По полевой дороге, со стороны фермы, полз трактор. Маленький издалека, игрушечный, но с каждым мгновением он приближался, рос, и уже можно было разглядеть — колеса огромные, кабина запыленная, а в кабине — человек.
Нюрка вся напряглась, вцепилась в Лизу так, что пальцы побелели.
— Это он, — выдохнула она. — Его трактор. Я знаю.
Трактор подъезжал ближе. Уже слышен был рокот мотора, лязг гусениц — нет, не гусениц, у него колеса, просто большие, с грунтозацепами. Кабина заляпана грязью, но сквозь стекло видно — человек в кепке, в синей робе, смотрит вперед на дорогу.
— Маши, — зашептала Нюрка. — Помаши ему.
— Сама маши, — ответила Лиза, но у самой сердце колотилось где-то в горле.
Нюрка подняла руку, замахала отчаянно, чуть не подпрыгивая на месте:
— Эге-гей! Егор!
Трактор притормозил. Мотор заурчал тише, и кабина поравнялась с ними, метрах в десяти от берега. Дверца открылась, высунулся парень.
Он был точно такой, как описывала Нюрка. Высокий, широкоплечий, лицо открытое, чистое, без следов пьянства и злобы, какие
Лиза привыкла видеть на мужских лицах строгость.
Глаза — правда, как васильки, голубые-голубые, яркие даже на расстоянии. Он снял кепку, вытер лоб рукавом, улыбнулся.
— Здорово, девчата! — крикнул он весело. — Чего кричите?
— Так просто! — Нюрка сияла, как начищенный самовар. — Едете мимо, мы и кричим. А вы далеко?
— На дальнее поле, — ответил Егор. — Пахать до ночи. А вы чьи будете?
— Я Нюрка Ковригина, с краю живу! А это Лиза, подруга моя, Полеванова!
Егор перевел взгляд на Лизу.
Всего на секунду, на одно мгновение.
Но в это мгновение Лиза успела увидеть, как его глаза скользнули по ней, задержались чуть дольше положенного — и ушли обратно к Нюрке.
— Приятно познакомиться, — сказал он, снова улыбнувшись Нюрке. — Ладно, девчата, мне ехать надо. До вечера!
Он надел кепку, захлопнул дверцу, и трактор, взревев, покатил дальше по дороге, поднимая за собой клубы пыли.
Нюрка долго смотрела вслед, пока трактор не скрылся за поворотом. Потом повернулась к Лизе, и глаза у нее были счастливые, безумные.
— Лизка! Ты видела?!
Он мне улыбнулся! Он спросил, как зовут! Он сказал «до вечера»!
Значит, увидимся!
Лиза смотрела на подругу и улыбалась. Но внутри было странное чувство — будто что-то оборвалось и упало. Тот взгляд, который Егор бросил на нее — быстрый, вскользь, будто она была частью пейзажа, кустом или деревом.
Он смотрел на нее, но не видел.
— Лиз, ты чего? — спросила Нюрка, заметив ее задумчивость.
— Да так, — отозвалась Лиза. — Задумалась просто.
Пойдем домой, а то мать заругает.
Они пошли обратно.
Нюрка всю дорогу щебетала про Егора — какой он красивый, какой вежливый, как улыбнулся, как посмотрел. Лиза слушала вполуха, кивала, но мысли ее были где-то далеко.
Она вспоминала этот взгляд. Скользящий, равнодушный, случайный. Для него она никто. Обычная деревенская девка в выцветшем платье, с усталым лицом и руками в цыпках. Нюрка — другое дело. Нюрка красивая, веселая, ухоженная, в чистом платье, с румянцем во всю щеку.
У развилки они попрощались. Нюрка побежала домой, еще раз обернулась, крикнула:
— Завтра приходи! Расскажу, если что!
Лиза махнула рукой и пошла к своему дому.
Дом стоял на отшибе, темный, некрашеный, с покосившимся крыльцом. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени легли на траву. В избе горел свет — коптилка, значит, мать зажгла.
Лиза вошла в сени, постояла, собираясь с мыслями. В избе было тихо. Отец еще спал, мать сидела у стола, подперев щеку рукой, глаза у нее были закрыты.
— Мам, я пришла, — шепнула Лиза.
Марфа открыла глаза, кивнула:
— Хорошо. Дети просили есть, я им картошки дала. Спит?
— Спит.
— И пусть спит, — вздохнула Марфа. — Хоть тихо.
Лиза подошла к кровати, где спали Петька и Нюра. Петька во сне обнимал сестру, прижимал к себе. Лиза поправила на них одеяло — то самое старое пальто, которое заменяло им все, — и присела рядом на табуретку.
В голове все еще стоял гул тракторного мотора и голубые глаза, скользнувшие по ней равнодушно.
— Лиз, — позвала мать тихо, — ты чего такая?
— Да так, мам. Устала.
— Иди ложись. Я посижу еще.
Лиза кивнула, но не пошла. Сидела, смотрела на спящих детей, на мать, на отца, на коптилку, что чадила на столе.
За окном темнело быстро, по-августовски. Где-то далеко, за полем, за рекой, ухал трактор, уходил в ночь. И вместе с этим звуком уходило что-то важное, что только началось и уже кончилось, не начавшись.
Но одно Лиза знала точно: она его запомнила. Этого парня с голубыми глазами. Запомнила навсегда. Даже если он никогда больше не посмотрит на нее. Даже если для нее в его жизни нет места.
А Нюрка пусть радуется. Нюрке можно.
Лиза вздохнула глубоко, поднялась, подошла к печи, подкинула дров, чтоб к утру тепло было. Потом прилегла на край кровати, рядом с детьми, и закрыла глаза.
Перед сном она опять увидела этот взгляд — быстрый, случайный, чужой. И улыбнулась в темноте.
Хоть так.
Продолжение следует.
Глава 2