РАССКАЗ. ГЛАВА. 2
Дни тянулись медленно, как телега по разбитой дороге.
После той встречи у реки Лиза жила словно в тумане — дела делала, детей кормила, матери помогала, а сама все думала о чем-то далеком, несбыточном, глупом.
Нюрка прибегала каждый вечер. Глаза горят, щеки пылают, слова путаются — рассказывала про Егора без умолку. Как он вчера проходил мимо их дома и поздоровался. Как сегодня на ферме ей улыбнулся, когда она за молоком ходила. Как завтра, может быть, на танцы пойдет.
Лиза слушала, кивала, улыбалась подруге, а внутри что-то ныло тонко-тонко, как комариный писк.
— Лизка, ты бы видела, как он на меня посмотрел! — щебетала Нюрка, сидя на лавке и болтая ногами. — Прямо в глаза, долго-долго! И сказал: «Хорошая сегодня погода, правда?» А я чуть не растаяла!
— Хорошая, — соглашалась Лиза и смотрела в окно.
За окном была та же погода, что и всегда: серое небо, мокрые крыши, грязь под ногами.
Но Нюркино счастье красило всё в розовый цвет.
Марфа на эти разговоры не обращала внимания — у нее своих забот хватало
. Степан после увольнения пил уже не просыхая. Пропил все, что можно было пропить — старые сапоги, инструмент, даже топор хороший, дедовский, кому-то загнал за пол-литра.
Марфа прятала от него деньги, но он находил.
Обшаривал все углы, заглядывал под половики, в печку, в подпол. Один раз даже полез в сундук, где лежало единственное приданое Лизы — вышитое полотенце и бабушкина шаль.
Еле успели отнять.
— Убью я его когда-нибудь, — сказала Марфа однажды вечером тихо, глядя в стену.
Лиза вздрогнула. Мать никогда такого не говорила. Всегда терпела, молчала, глотала обиду.
— Мам, не надо, — прошептала она.
— А что мне делать, Лиз? Что мне делать? — Марфа повернулась к ней, и Лиза увидела в ее глазах такую тоску, что сердце зашлось. — Работаю как лошадь, с утра до ночи.
А он пьет, детей пугает, последнее из дома тащит.
И ничего не сделать. Никуда не деться.
Лиза подошла, обняла мать.
Марфа была худенькая, легкая, как подросток, — вся работа да голод высушили.
— Прорвемся, мам, — сказала Лиза. — Я пойду работать.
На ферму устроюсь. Или в поле. Везде руки нужны.
— Куда тебе, — вздохнула Марфа. — С детьми кто сидеть будет?
Я и так с утра до ночи.
— А я в ночь пойду. Или сменюсь с кем-нибудь.
Найду выход.
Марфа ничего не ответила, только погладила Лизу по голове, как маленькую.
— Иди, ложись, — сказала она. — Завтра рано вставать.
Но Лиза не спала. Лежала на краю кровати, прижимая к себе теплых детей, и слушала, как за стеной шумит ветер. Завтра суббота.
Нюрка говорила, в субботу опять танцы. И Егор обещал прийти.
Ей вдруг до слез захотелось пойти. Хоть одним глазком посмотреть, как он танцует, как смеется, как смотрит на Нюрку.
Или даже просто постоять в сторонке, послушать музыку, почувствовать себя как все.
Но как оставить детей?
Мать и так зашивается.
Отец пьяный — от него помощи никакой, только страх.
Уснула Лиза под утро, и снилось ей поле бескрайнее, и свет в конце поля, и чьи-то глаза — синие-синие, как васильки.
Утром ее разбудил плач Нюры. Девочка сидела на кровати и ревела в голос — живот прихватило.
Лиза вскочила, запричитала, начала поить ее ромашкой, гладить по животу. Нюра успокоилась только к обеду.
Марфа с утра ушла на ферму, отец еще спал, храпел на всю избу.
Лиза управлялась по хозяйству — кормила детей, топила печь, стирала пеленки.
Руки гудели, спина ныла, но она не жаловалась — привычная.
Ближе к вечеру прибежала Нюрка. На ней было новое платье — синее, в горошек, с белым воротничком, туфли на каблуке, губы накрашены чем-то красным.
— Лизка! — закричала она с порога. — Ты только посмотри!
Мамка мне платье сшила! Специально к танцам!
Ну как я тебе?
— Красивая, — искренне сказала Лиза. — Очень красивая.
Нюрка покрутилась перед ней, юбка взметнулась, туфельки сверкнули.
— А ты чего не идешь? — спросила она, разглядывая Лизу.
— Оделась бы, пришла. У тебя же платье есть, то, в цветочек.
— Детей не с кем оставить, — вздохнула Лиза. — Мать на работе, отец... сама видишь.
Она кивнула на кровать, где спал Степан. Нюрка поморщилась:
— Фу, опять пьяный.
Слушай, а может, я посижу?
А ты сходишь? Хоть недолго.
А я с малыми побуду.
Лиза удивилась:
— Ты? А танцы?
— Да успею еще, — махнула рукой Нюрка.
— До танцев часа два еще. Ты сходишь, посмотришь, людей увидишь, а я потом побегу.
Лиза заколебалась. С одной стороны, очень хотелось. С другой — неудобно перед подругой.
— Неудобно как-то, — сказала она. — Ты же ради меня...
— Брось! — Нюрка обняла ее.
— Мы же подруги. Иди давай, собирайся. А я тут покараулю.
Лиза не стала больше спорить. Быстро умылась холодной водой, заплела косу, надела то самое платье — ситцевое, в мелкий цветочек, выцветшее, но чистое. Посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце, что висело на стене. Лицо бледное, глаза больные, под ними тени.
Не то что Нюрка — огонь.
— Красивая, — сказала Нюрка, но как-то не очень уверенно.
Лиза усмехнулась:
— Ладно, не ври. Я знаю, какая я.
Она поцеловала Петьку и Нюру, велела слушаться тетю Нюру, накинула платок и вышла.
На улице вечерело.
Солнце уже садилось, небо горело алым и золотым, по реке разливался розовый свет.
Лиза шла по деревне, и сердце у нее колотилось где-то у горла.
Она не ходила на танцы, наверное, года два. Все дела, дети, дом.
А тут — вырвалась.
У клуба уже собирался народ.
Девки в нарядных платьях, парни в чистых рубахах, гармонист Витька Мокеев настраивал гармонь, растягивал меха.
Кто-то курил у крыльца, кто-то смеялся, кто-то обнимался в сторонке.
Лиза остановилась у забора, не решаясь подойти ближе.
Она чувствовала себя чужой, бедной родственницей на празднике жизни.
Из толпы вдруг вынырнула тетка Глафира. Увидела Лизу, подбоченилась:
— О, Полеванова!
А ты чего тут?
Неужто отпустили?
— Отпустили, — тихо ответила Лиза.
— Ну-ну, — хмыкнула тетка Глафира и пошла дальше, оглядываясь и цокая языком.
Лиза хотела уже повернуть назад — зачем она пришла, правда? — но тут гармонь грянула, весело, разухабисто, и ноги сами понесли ее ближе.
Она встала в сторонке, у старого тополя, и смотрела. Девки водили хоровод, парни подходили, выбирали, кружили.
Смех, визг, топот, пыль столбом. И над всем этим — закатное небо, багровое, как пожар.
Егора она увидела сразу.
Он стоял у крыльца, облокотившись на перила, и разговаривал с какими-то мужиками. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки, волосы зачесаны назад. Он смеялся, и зубы сверкали белые-белые.
Лиза смотрела и не могла оторваться. Вот он какой — тот самый Егор. Красивый, ладный, чужой.
Он вдруг повернул голову, словно почувствовал взгляд.
Посмотрел прямо на нее. Лиза замерла, не смея дышать.
Он смотрел секунду, две — и отвернулся, снова засмеялся чему-то.
Она выдохнула. Конечно, не узнал. А если и узнал — та самая, с реки, подруга Нюркина.
Что ему до нее?
— Девушка, а танцевать?
Лиза вздрогнула.
Перед ней стоял парень — незнакомый, веснушчатый, с рыжеватым чубом, в вышитой рубахе. Улыбался широко, добродушно.
— Я... я не умею, — растерялась Лиза.
— Научу! — парень схватил ее за руку и потащил в круг.
Она не успела опомниться, как уже кружилась в какой-то быстрой пляске, спотыкалась, путалась в ногах, а парень хохотал и поддерживал.
— Меня Колькой звать! А тебя?
— Лиза.
— Красивое имя! А ты чья? Я что-то тебя раньше не видел.
— Полеванова я. С краю живем.
— А-а, — Колька понимающе кивнул. — Знаю, знаю.
Он ничего не сказал про отца, но Лиза поняла: знает. Про Степана вся деревня знает.
Они протанцевали до самого вечера. Колька оказался веселым, простым, не приставал, не лез с глупостями. Просто танцевал и балагурил.
Лиза даже забыла на время про свою усталость, про свои заботы. Просто смеялась и кружилась, как все.
Когда стемнело, зажгли фонари — две лампочки на столбах у клуба. Свет был тусклый, желтый, но праздничный.
Лиза стояла в сторонке, отдыхала, пила воду из кружки.
— Привет.
Она обернулась.
Рядом стоял Егор.
Высокий, в белой рубашке, с голубыми глазами, которые в этом свете казались почти черными. Он улыбался, смотрел на нее.
— Привет, — выдохнула Лиза.
— Я тебя узнал, — сказал он.
— Ты с Нюрой Ковригиной тогда у реки была, да?
Подруга ее?
— Да, — кивнула Лиза.
Голос у нее сел, пришлось откашляться.
— А Нюра где? Что-то не видно.
— Она дома, с моими детьми сидит. Я ненадолго вырвалась.
— С детьми? — удивился Егор. — У тебя есть дети?
— Брат и сестра, — пояснила Лиза. — Младшие.
Мать на работе, я за ними смотрю.
— Понятно, — он кивнул, задумчиво разглядывая ее.
— Тяжело, наверное.
— Привычно.
Они помолчали.
Гармонь играла где-то далеко, смеялись люди. Лиза чувствовала, как колотится сердце, как горят щеки.
Он стоял рядом, такой близкий и такой далекий.
— А ты зачем пришла, если ненадолго? — спросил он.
— Нюрка уговорила, — улыбнулась Лиза. — Она хотела, чтоб я хоть раз в жизни отдохнула.
— Правильная у тебя подруга, — сказал Егор. — Отдыхать надо. А то сгоришь на работе.
— А ты... — Лиза запнулась, но все же спросила, — ты здесь часто бываешь?
— Когда могу, — ответил он. — Работа много, на ферме дел хватает. А в выходные — прихожу, людей посмотреть, себя показать.
Он улыбнулся своей улыбке — открытой, солнечной. Лиза улыбнулась в ответ.
— Слышь, Егор! — крикнул кто-то из толпы. — Иди сюда, дело есть!
Егор обернулся, махнул рукой.
— Пойду, — сказал он Лизе. — Рад был познакомиться. Ты приходи еще. Танцевать.
— Приду, — пообещала Лиза, хотя не знала, сможет ли.
Он ушел, а она осталась стоять, прижимая пустую кружку к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.
Колька снова подбежал, потащил танцевать. Лиза танцевала, смеялась, кружилась, но краем глаза все время искала в толпе белую рубашку и русую голову.
Когда совсем стемнело, она засобиралась домой. Колька вызвался проводить.
— Провожу, тут недалеко, — сказал он. — Темно уже.
Они пошли по пыльной дороге, мимо спящих домов, мимо собак, что лаяли из-за заборов.
Колька болтал без умолку про себя, про работу, про то, что хочет в город уехать.
У калитки Лиза остановилась.
— Спасибо, Коль, — сказала она. — Дальше я сама.
— Ну, как знаешь, — он почесал затылок.
— А можно я завтра приду? В гости?
Лиза удивилась:
— Зачем?
— Ну... — он замялся, — ты мне понравилась. Серьезно.
Не такая, как другие. Тихая, скромная, красивая.
Лиза не знала, что ответить.
С одной стороны — хороший парень, простой, веселый.
С другой — она думала совсем о другом.
— Приходи, — сказала она, чтоб не обижать. — Только предупреди.
А то у нас...
Она не договорила. Колька кивнул — понял, мол.
— Ладно, бывай, Лиза. До завтра!
Он ушел, насвистывая. А Лиза постояла у калитки, глядя на темное небо, усыпанное звездами, и думала о голубых глазах и белой рубашке.
В избе было темно. Коптилка еле теплилась, мать сидела у стола, подперев щеку.
— Пришла? — спросила она устало. — Нюрка ушла полчаса назад. Сказала, на танцы побежала.
— Ушла, — эхом отозвалась Лиза.
Она подошла к кровати — дети спали, слава богу.
Отец храпел, разметавшись, заняв почти всю постель. Лиза пристроилась на краешке, поджав ноги.
— Как сходила? — спросила Марфа.
— Хорошо, — ответила Лиза. — Танцевала. Парень один познакомился, Колька. Проводил.
— Колька? Это чей?
— Веснушчатый такой, с рыжим чубом.
— А-а, Колька Кудряшов, — вспомнила Марфа. — Хороший парень, работящий. Семья у них неплохая.
Лиза промолчала. Ей не хотелось говорить про Кольку.
Она думала про другого.
Марфа, словно прочитав ее мысли, спросила:
— А того, Нюркиного, не видела? Как его... Егор?
Лиза вздрогнула, но в темноте не видно было.
— Видела, — ответила ровно. — Подходил, спрашивал про Нюрку.
— Понятно, — вздохнула Марфа. — Нюрке он нравится, говорит.
— Нравится, — подтвердила Лиза.
Они помолчали. Потом Марфа встала, поправила фитиль в коптилке, чтоб не чадил.
— Спи, дочка, — сказала она. — Завтра день трудный.
— Спокойной ночи, мам.
Лиза закрыла глаза. В голове крутились обрывки танцев, музыки, смеха. И голубые глаза, которые смотрели на нее в свете клубных фонарей.
Он подошел сам. Сам заговорил. Спросил про Нюрку, да. Но ведь мог и не подходить. А он подошел.
Она улыбнулась в темноте и провалилась в сон, легкий, как утренний туман.
А на другом конце деревни, у клуба, все еще играла гармонь. Нюрка танцевала с Егором, счастливая, разрумянившаяся, и думала, что жизнь налаживается.
Егор кружил ее в вальсе, улыбался, говорил что-то смешное, но иногда взгляд его уходил куда-то в сторону, в темноту, туда, где скрылась за поворотом худая фигурка в выцветшем платье.
Он и сам не понимал, почему смотрит. Просто смотрел. И думал о девушке с большими серыми глазами, которая так и не допила воду из кружки.
****
Прошла неделя после танцев. Неделя, которая Лизе показалась длиннее года.
Дни тянулись однообразные, серые, заполненные работой, детским плачем, пьяными выходками отца и вечной материнской усталостью.
Но в этой серости теплился огонек — воспоминание о той ночи, о белой рубашке, о голубых глазах, смотревших на нее в свете клубных фонарей.
Колька Кудряшов приходил два раза. Сидел на лавке, мял в руках кепку, рассказывал про свою жизнь, про работу на тракторе, про то, как хочет в город уехать.
Лиза слушала вежливо, поила чаем с пустыми травами — сахара не было, — но в мыслях была далеко. Колька это чувствовал, хмурился, но приходил снова.
— Чего ты с ним водишься, если не лежит душа? — спросила как-то Марфа, глядя, как Лиза провожает Кольку до калитки.
— А чего ему сразу от ворот поворот давать? — вздохнула Лиза. — Парень хороший, не пьет, работящий.
Может, привыкну.
— Сердцу не прикажешь, — ответила мать. — Себя мучить да его обнадеживать — хуже нет.
Лиза промолчала. Что она могла сказать? Что сердце ее занято тем, кто на нее и не смотрит почти? Кто при встрече на улице кивает вежливо и проходит мимо, потому что рядом с ним Нюрка?
Нюрка теперь пропадала у клуба каждый вечер. Возвращалась поздно, счастливая, с горящими щеками, и каждый раз прибегала к Лизе — делиться.
— Лизка, он сегодня за руку взял! — щебетала она. — Когда через канаву перепрыгивали, взял за руку и не отпускал!
— Лизка, он сказал, что у меня глаза красивые!
— Лизка, он завтра придет к нам в гости! Мамка пирогов напечет, познакомятся!
Лиза слушала, улыбалась, радовалась за подругу.
А внутри все сжималось в тугой комок, и хотелось завыть в голос, забиться в угол и никого не видеть.
Но нельзя. Надо детей кормить, надо печь топить, надо матери помогать. Надо жить дальше.
Август перевалил на вторую половину, ночи стали холоднее, утра — туманнее.
В огородах поспевала поздняя картошка, и Лиза с утра до вечера копала, полола, таскала ведра с водой.
Руки стерла в кровь, спина не разгибалась, но хоть какая-то еда на зиму будет.
Отец почти не выходил из запоя. Пропил все, что можно было пропить, и теперь шастал по соседям, клянчил на бутылку. Мужики давали — кто из жалости, кто чтоб отвязаться.
Бабы шуганули его с крыльца и велели не появляться.
Марфа перестала с ним разговаривать. Жили в одной избе, спали на разных кроватях, ели из одного чугунка, но слова друг другу не говорили. Тишина висела в доме тяжелая, как намокшее одеяло.
— Мам, может, уйдем куда? — спросила однажды Лиза шепотом, когда отец уснул пьяный.
— Куда? — горько усмехнулась Марфа. — К кому? Родни нет, денег нет, детей мал мала меньше.
Терпеть надо.
— Сколько можно терпеть?
— Всю жизнь, — ответила мать. — Такова наша бабья доля.
В пятницу вечером Нюрка прибежала запыхавшаяся, глаза в кучу, дыхание сбитое.
— Лизка! — закричала она с порога. — Беда!
Лиза ахнула, выронила ложку:
— Что случилось?!
— Завтра сватовство! — выпалила Нюрка и засмеялась счастливо. — Егор завтра придет с отцом, мать сказала — свататься будут!
У Лизы внутри все оборвалось.
Она стояла, смотрела на подругу, а в ушах шумело, как в реке в половодье.
— Лизка, ты чего? — Нюрка замерла. — Ты бледная какая-то.
— Устала, — выдавила Лиза. — Картошку весь день копала, спина болит.
— А-а, — Нюрка сразу забыла про ее бледность. — Ты представляешь, свататься! Я замуж выхожу! За Егора! Лизка, я счастливая!
Она кружилась по избе, размахивая руками, и Лиза смотрела на нее и думала: как же так? Почему ей — счастье, а мне — вечная работа, вечный голод, вечный страх? Чем я хуже?
Но вслух ничего не сказала. Только улыбнулась и обняла подругу.
— Поздравляю, Нюр. Хороший он, твой Егор. Счастливы будете.
— Ага! — Нюрка чмокнула ее в щеку. — Ладно, побежала, дел полно! Мамка завтра пироги печет, гостей звать будем.
Приходи, Лизка! Обязательно приходи!
Она вылетела за дверь так же стремительно, как влетела.
А Лиза осталась стоять посреди избы, и по щекам ее текли слезы — впервые за долгое-долгое время.
Она не заметила, как подошла мать. Марфа обняла ее, прижала к себе, погладила по голове.
— Плачь, дочка, — тихо сказала она. — Плачь. Легче станет.
— Мам, — всхлипнула Лиза, — я не знаю, что со мной.
Я же его почти не знаю. Видела два раза. А внутри все болит, будто родного теряю.
— Это любовь, — вздохнула Марфа. — Она всегда такая — не спросит, не предупредит.
Придет и перевернет все.
— А что мне делать?
— А ничего, — мать вытерла ее слезы грубой ладонью. — Жить. Работать. Детей растить.
А любовь... она разная бывает. Может, и твоя придет.
— Не придет, — прошептала Лиза. — Моя уже пришла.
И уходит к другой.
В субботу Лиза не пошла к Нюрке. Сказала матери, что плохо себя чувствует, что спина болит, что дети одни — мало ли причин.
Марфа кивнула, ничего не сказала, только вздохнула.
Весь день Лиза просидела дома. Топила печь, варила картошку, стирала, штопала, занималась детьми. Старалась не думать. Но мысли лезли сами.
Вот сейчас Нюрка надевает свое новое платье — синее, в горошек.
Вот прихорашивается перед зеркалом, румянит щеки свеклой, мажет губы чем-то красным. Вот приходит Егор с отцом — мужик, говорят, серьезный, из города приехал, тоже на ферме работает. Вот садятся за стол, пьют чай с пирогами, говорят о приданом, о свадьбе.
Лиза зажмурилась, затрясла головой, чтобы прогнать эти картины. Не помогло.
К вечеру прибежала Нюрка. Запыхавшаяся, счастливая, с букетом полевых цветов.
— Лизка! — закричала с порога. — Сосватали! Осенью свадьба!
Она бросилась Лизе на шею, обняла, закружила.
Лиза обнимала в ответ и чувствовала, как по щекам снова текут слезы, но теперь их можно списать на радость за подругу.
— Поздравляю, — сказала она, и голос не дрогнул. — Счастья вам, Нюр.
Чтоб жили долго и счастливо.
— Спасибо, Лизка! Ты настоящая подруга! — Нюрка чмокнула ее в обе щеки и убежала, размахивая цветами.
А Лиза села на лавку и долго сидела, глядя в одну точку.
Вечером, уложив детей, она вышла на крыльцо. Ночь была теплая, звездная, пахло скошенной травой и рекой. Где-то далеко играла гармонь — наверное, у Ковригиных гуляли, праздновали помолвку.
Лиза стояла, обхватив себя руками, и смотрела на звезды.
Такие далекие, такие холодные, такие красивые.
Как его глаза.
Вдруг за забором послышались шаги. Лиза вздрогнула, вгляделась в темноту. Кто-то шел по улице, останавливаясь у каждого дома, будто искал что-то.
— Эй, есть кто? — раздался голос, и Лиза узнала его сразу, с первого звука.
Егор.
Сердце подпрыгнуло и замерло. Она хотела спрятаться, уйти в избу, но ноги не слушались.
— Лиза? — он подошел ближе, теперь видно было его лицо в лунном свете. — Ты чего тут стоишь?
— Воздухом дышу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты чего здесь?
Там же гулянка у вас.
— Вышел проветриться, — он усмехнулся. — Душно что-то. И потом... хотел тебя увидеть.
У Лизы перехватило дыхание.
— Зачем? — спросила она шепотом.
— Не знаю, — он пожал плечами. — Просто хотел. Ты на танцы вчера не пришла.
Нюрка сказала, заболела.
— Не заболела. Устала просто.
— Понятно.
Он стоял по ту сторону забора, опершись на жерди, и смотрел на нее. В лунном свете глаза его казались темными, глубокими.
— Лиза, — сказал он вдруг, — я тебя тогда запомнил. У реки. И на танцах. Ты... ты не такая, как все.
— Какая? — спросила она.
— Тихая. Грустная. Красивая.
Лиза усмехнулась горько:
— Красивая? Ты Нюрку видел? Вот кто красивая.
— Нюрка другая, — покачал головой Егор. — Нюрка яркая, звонкая, как колокольчик.
А ты — как свеча в темноте. На тебя смотреть хочется.
Лиза молчала, боясь поверить. Это сон? Это правда?
— Ты зачем пришел? — спросила она снова.
Егор помолчал, потом ответил тихо:
— Сам не знаю. Зачем-то пришел. Может, глупость сделал.
Ты прости.
Он оттолкнулся от забора, собираясь уходить.
— Подожди, — вырвалось у Лизы.
Он обернулся.
— Ты... ты же жених теперь. Нюркин. Свадьба осенью.
— Знаю, — кивнул он. — Знаю.
Они смотрели друг на друга через забор, и между ними висела тишина, тяжелая, как осенний туман.
— Иди, — сказала Лиза.
— Иди к ней.
Не надо сюда ходить.
Егор кивнул, повернулся и пошел прочь. А Лиза стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте.
В избе она долго не могла уснуть. Ворочалась, слушала храп отца, детское сопение, скрип половиц. А в голове крутилось одно: «Пришел. Сам пришел. Сказал, что красивая. Что как свеча».
Она закрывала глаза и видела его лицо в лунном свете. Слышала его голос.
А потом вспоминала Нюрку. Счастливую, сияющую, с букетом цветов. И сердце разрывалось на две половинки.
Под утро она все же уснула. И снилось ей поле, бескрайнее, золотое от спелой пшеницы. И свет в конце поля, яркий, манящий. И кто-то шел к этому свету — высокий, в белой рубашке. Шел и оборачивался, звал за собой.
Но она не могла пойти. Потому что за спиной у нее были дети, мать, дом, вся ее тяжелая жизнь. И между ней и этим светом лежала пропасть, которую не перепрыгнуть.
Утром Лиза встала разбитая, с тяжелой головой. За окном моросил дождь, серый и унылый. Осень подступала неумолимо.
Прибежала Нюрка — уже в новом статусе, с важным видом невесты.
— Лизка, пойдем завтра ягоды собирать в лес! — закричала она. — Егор сказал, отвезет нас на телеге. За клюквой, на болото. Там сейчас самое время.
Лиза хотела отказаться, но Нюрка уже тараторила:
— И Кольку своего возьми! А то заскучал он без тебя. Будет весело! Компанией!
Лиза посмотрела на Нюрку. Ни тени, ни намека. Ничего не знает про вчерашнюю ночь. Счастливая, довольная, уверенная в своем счастье.
— Хорошо, — сказала Лиза.
— Пойду. А Колька... он мне не свой. Но если позвать — придет.
— Вот и ладненько! — Нюрка чмокнула ее в щеку. — Завтра с утра выезжаем. Я забегу!
Она упорхнула, оставив после себя запах духов и счастья.
Лиза стояла посреди избы и думала: зачем она согласилась? Чтобы еще раз увидеть его? Чтобы мучить себя? Или чтобы убедиться, что все правильно, что ее место — в стороне?
Она не знала. Но внутри теплилась надежда — глупая, безнадежная, но такая сладкая, что отказаться от нее было выше сил.
*****
Утро воскресенья выдалось студеное, по-осеннему знобкое.
Лиза проснулась затемно — Нюрка сказала выезжать рано, чтобы к обеду быть на болоте, пока солнце не припекает. За окном еще висела серая муть, трава побелела от инея, и пар изо рта вырывался белыми клубами.
Лиза оделась потеплее: надела две кофты, сверху старый материн пиджак, на голову — теплый платок, ноги обула в резиновые сапоги, подшитые валенком внутри, чтоб не мерзли.
Петька проснулся, увидел, что сестра собирается, захныкал:
— Лиз, ты куда? А мы?
— Тихо, маленький, — прижала палец к губам Лиза. — Я на болото, за клюквой. Вы с мамой будете.
Мама с работы придет, покормит.
А я вернусь — гостинца принесу. Ягод принесу сладких.
— Обещаешь? — Петька шмыгнул носом.
— Обещаю.
Нюра еще спала, свернувшись калачиком.
Лиза поцеловала ее в макушку, накрыла одеялом поплотнее. Отец храпел на своей кровати — вчера опять пришел поздно, еле дополз. Мать уже ушла на ферму — коров доить, не до выходных.
Лиза выскользнула за дверь, прикрыла тихонько, чтоб не разбудить.
На улице было свежо, пахло прелой листвой и дымом — где-то топили печи.
Лиза пошла к центру деревни, где условились встретиться. Сердце колотилось где-то у горла: сегодня она опять увидит Егора.
Опять будет рядом. И Нюрка будет рядом. И Колька.
Колька вчера забегал, обрадовался, когда Лиза сказала про поездку. Глаза загорелись, улыбка до ушей.
— Лизка, я приду! Обязательно! — кричал он с крыльца.
— Я тебя не подведу!
Она вздохнула. Колька хороший. Простой, добрый, непьющий.
Может, и правда судьба? Может, не надо выдумывать того, кто занят, кто чужой?
Но сердце не слушалось.
У околицы уже собрались.
Стояла телега, запряженная лошадью — старой, мохнатой, с умными грустными глазами. На телеге сидела Нюрка, разодетая, в новом полушубке, в ярком платке, с корзиной в руках. Рядом с ней — Егор. Он правил лошадью, сидел на облучке, в руках вожжи. Увидел Лизу — кивнул, улыбнулся сдержанно.
— Лизка, садись! — закричала Нюрка. — Мы тебе место заняли!
Лиза подошла, забралась в телегу. Нюрка подвинулась, усадила ее рядом с собой.
Напротив сидел Колька — уже тут как тут, с рюкзаком, с ведром, счастливый, как ребенок.
— Привет, Лиз, — сказал он и покраснел.
— Привет, Коль.
Егор тронул вожжи, лошадь пошла шагом, телега заскрипела, затарахтела по деревенской дороге. Выехали за околицу, потянулись поля — пустые, сжатые, только стерня торчит щетиной. Где-то далеко чернел лес, и над ним вставало солнце — бледное, осеннее, негреющее.
— Хорошо-то как! — Нюрка раскинула руки, подставила лицо ветру. — Егор, а ты часто в лес ездишь?
— Когда время есть, — ответил он, не оборачиваясь. — Грибы люблю собирать. А клюкву — нет.
Кислая она.
— А я люблю! — Нюрка засмеялась. — Из нее морс вкусный. Мамка наварит — пальчики оближешь.
Лиза молчала, смотрела по сторонам. Поля сменялись перелесками, перелески — редкими березовыми колками. Листья на березах уже пожелтели, кое-где облетели, стояли деревья голые, печальные.
Колька тоже молчал, только поглядывал на Лизу. Потом не выдержал, спросил:
— Лиз, а ты в лесу часто бываешь?
— Редко, — ответила она. — Некогда.
— А я часто.
Я грибник заядлый. Могу все места показать. Где белые, где подберезовики, где лисички.
Хочешь, как-нибудь сходим?
Лиза посмотрела на него. Колька смотрел с надеждой, щенячьими глазами.
— Можно, — сказала она, чтоб не обидеть.
Нюрка засмеялась:
— Ой, Колька, ты уже и свидание назначаешь! А Лизка подумает еще.
Колька покраснел еще гуще, замахал руками:
— Да я чего... я просто... ну, по грибы...
Егор обернулся, взглянул на Лизу. Взгляд был быстрый, но она его поймала. И что-то в этом взгляде было такое, отчего сердце пропустило удар.
— Держись, — сказал он вдруг. — Сейчас ухабы пойдут.
Телега и правда затряслась по лесной дороге, корни, ямы, колдобины. Нюрка взвизгнула, схватилась за Егора, прижалась к его спине. Колька ухватился за борт, а Лизу подбросило, она чуть не вылетела, но удержалась.
— Осторожно, — сказал Егор, и опять посмотрел на нее через плечо.
Лес становился гуще, темнее. Потянулись ельники, мрачные, замшелые. Потом вдруг лес расступился, и открылось болото — огромное, рыжее от мха, с редкими сосенками-карликами, с кочками, поросшими клюквой.
— Приехали! — Егор натянул вожжи, лошадь остановилась.
— Вылезайте, грибники-ягодники.
Все спрыгнули на землю. Ноги утопали во мху — мягком, пружинистом, влажном. Пахло болотом, тиной, багульником и еще чем-то терпким, лесным.
— Красота какая! — Нюрка оглядывалась. — Егор, пойдем вместе собирать?
— Идите, — ответил он. — Я лошадь привяжу и приду.
Вы пока начинайте.
Нюрка схватила Лизу за руку:
— Пойдем, Лизка! Вон там, смотри, сколько ягод!
Они пошли по кочкам, перепрыгивая с одной на другую. Клюква и правда была — красная, крупная, густо усыпала мох. Лиза присела на корточки, начала собирать, складывать в берестяной коробок, который дала мать.
Нюрка собирала быстро, ловко, но то и дело отвлекалась, оглядывалась.
— Где же Егор? Чего он там копается?
— Идет, — сказала Лиза, не поднимая головы.
Она чувствовала его приближение. Спиной, затылком, каждой клеточкой. Вот он подошел, остановился рядом.
— Ну как успехи? — спросил он.
— Мало пока, — ответила Нюрка. — Ты помогать будешь или так, стоять?
— Буду, — усмехнулся он. — Куда денусь.
Он присел рядом — рядом с Лизой. Близко-близко.
Лиза чувствовала тепло его тела, слышала дыхание. Руки дрогнули, ягоды посыпались из коробка.
— Осторожно, — сказал Егор тихо, так, чтоб Нюрка не слышала. — Растеряешь.
Она подняла глаза — и встретила его взгляд. Голубой, глубокий, с какой-то болью внутри.
— Спасибо, — прошептала она.
— Лизка, смотри, какая ягодка! — закричала Нюрка, подбегая. — Во, крупнющая! Егор, держи!
Она сунула ему в рот ягоду, засмеялась. Егор поморщился:
— Кислая.
— А что ты хотел? Клюква — она всегда кислая, — Нюрка чмокнула его в щеку и побежала дальше.
Лиза смотрела на них и чувствовала, как внутри все сжимается. Она здесь лишняя. Она всегда лишняя.
— Лиз! — раздался голос Кольки. — Пойдем туда, подальше, там, говорят, ягод больше!
Он стоял в стороне, махал рукой. Лиза поднялась, отряхнула юбку.
— Пойду, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
Егор кивнул. Нюрка уже была далеко, не слышала.
Они с Колькой пошли в другую сторону, подальше от болота, к сухому бору. Здесь клюквы было меньше, зато мох суше, идти легче. Колька пытался разговорить Лизу, но она отвечала односложно, думала о своем.
— Лиз, ты чего такая задумчивая? — спросил он наконец.
— Да так, — вздохнула она. — Устала.
— Отдыхать надо. Давай посидим.
Они сели на поваленное дерево. Вокруг было тихо, только птицы перекликались где-то далеко. Солнце пробивалось сквозь ветки, золотило мох.
— Лиз, — начал Колька несмело, — я тебе хотел сказать... Ты мне очень нравишься. Правда.
Я таких, как ты, не встречал.
Добрая, красивая, работящая. Я б хотел... ну, чтоб ты моей невестой стала.
Лиза посмотрела на него. Колька сидел красный, теребил в руках травинку, смотрел в сторону.
— Коль, — мягко сказала она, — ты хороший парень. Правда.
Но я... я не готова. У меня семья, дети, отец пьет. Я не могу о них думать.
Не до женихов мне.
— Я понимаю, — закивал он. — Я подожду. Сколько скажешь — столько подожду. Только не отказывай сразу.
Лиза вздохнула. Как ему объяснить, что сердце занято? Что даже если Егор никогда не будет с ней, она все равно никого другого не хочет?
— Не надо ждать, Коль, — сказала она. — Не трать время.
Найди себе другую. Веселую, свободную.
— Не хочу другую, — уперся он. — Ты мне нужна.
Она не знала, что ответить. Так и сидели молча, слушая лес.
— Лизка! Колька! — донеслось издалека. — Ау! Идите сюда, обед у нас!
Это Нюрка звала. Они поднялись, пошли на голос.
На поляне, где оставили лошадь, уже горел костер. Егор сидел на корточках, раздувал угли, Нюрка раскладывала на траве еду — хлеб, сало, вареные яйца, огурцы. Увидев Лизу с Колькой, замахала:
— Быстрее! Картошку сейчас печь будем!
Лиза подошла, села на траву, подальше от огня. Колька устроился рядом. Егор поднял глаза, встретился с Лизой взглядом — и отвел.
— Нюр, давай картошку, — сказал он. — Зарою в угли.
Нюрка подала ведро с мытой картошкой. Егор ловко закопал клубни в горячую золу, присыпал углями.
— Минут двадцать — и готово, — сказал он.
— А пока ждем, давайте песни петь! — предложила Нюрка. — Лизка, ты петь умеешь?
— Не знаю, — улыбнулась Лиза. — Не пробовала.
— А давай! Колька, запевай!
Колька запел — голос у него оказался неплохой, баритон, тянул чисто, за душу брал. Песня была про деревню, про любовь, про разлуку. Нюрка подхватила, звонко, весело. Егор молчал, слушал, смотрел в огонь.
Лиза тоже молчала. Слова песни входили в самое сердце:
"Ой, при лужку, при лужке,
При широком поле,
При знакомом табуне
Конь гулял на воле..."
Она смотрела на огонь, на танцующие языки пламени, и думала о своей жизни. Как конь на воле — только воли у нее нет. Привязана к дому, к детям, к этой бесконечной нужде.
Картошка испеклась. Егор выгреб ее из золы, черную, обугленную, но внутри — рассыпчатую, душистую. Разломил, посыпал солью, протянул Лизе.
— Держи, — сказал тихо. — Первую — тебе.
Она взяла, обжигая пальцы.
Глаза их встретились. И в этом взгляде было столько, что словами не передать.
— Егор, а мне? — капризно протянула Нюрка. — Почему Лизке первому?
— Тебе следующий, — улыбнулся он. — Ты ж у нас невеста, тебе по статусу положено терпеть.
Нюрка засмеялась, успокоилась. А Лиза сидела, держала в руках горячую картошку и чувствовала, как внутри разливается тепло, не от еды — от его слов, от его взгляда.
После обеда Нюрка потянула Егора гулять по лесу — показать, мол, место одно красивое.
Колька предложил Лизе еще ягод пособирать.
Она согласилась — лишь бы не сидеть одной.
Они бродили по болоту, собирали клюкву, почти не разговаривая. Колька был сама деликатность — не лез, не приставал, только поглядывал украдкой.
Лиза была благодарна ему за это молчание.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и лес начал темнеть, все собрались у телеги. Нюрка — счастливая, раскрасневшаяся, с полным коробом ягод. Егор — задумчивый, молчаливый. Колька — довольный, что был рядом с Лизой.
Лиза — с тяжестью на сердце и сладкой болью внутри.
— Ну что, поехали? — Егор запряг лошадь, помог девушкам забраться в телегу.
Нюрка, как и утром, уселась рядом с ним, обняла за талию.
Лизе пришлось сесть сзади, с Колькой. Телега тронулась, заскрипела по лесной дороге.
Выехали из леса, когда уже совсем стемнело. Над полями висела огромная луна — желтая, круглая, как блин. Звезды высыпали густо, ярко, перемигивались с земли огоньками деревни.
— Красиво, — прошептала Лиза.
— Ага, — отозвался Колька. — А ты еще красивее.
Она не ответила. Смотрела вперед, на две фигуры на облучке. Нюрка положила голову Егору на плечо, он обнял ее одной рукой. Картинка — загляденье.
Жених и невеста.
У Лизы защипало в глазах. Она отвернулась, уставилась в темное поле, чтобы никто не видел.
Подъехали к деревне. У дома Ковригиных телега остановилась. Нюрка спрыгнула, чмокнула Егора в щеку, помахала всем:
— Пока-пока! Лизка, завтра забегу, расскажу все!
Колька тоже слез — его дом был рядом.
— Лиз, я провожу, — сказал он.
— Не надо, я сама.
— Провожу, — уперся он. — Темно.
Они пошли по улице вдвоем. Лиза молчала, Колька молчал. У калитки остановились.
— Лиз, — начал он, — можно я завтра приду?
— Приходи, — устало ответила она. — Только не знаю, когда освобожусь.
— Я вечером приду. Посидим, поговорим.
— Хорошо, Коль. Спасибо за сегодня.
Она хотела уйти, но он взял ее за руку:
— Лиз, можно я тебя поцелую? В щеку просто.
Она замерла. Потом кивнула. Колька осторожно, бережно поцеловал ее в щеку — сухими, теплыми губами.
— Спокойной ночи, — сказал он и быстро ушел, будто боялся, что она передумает.
Лиза постояла, глядя ему вслед, потом толкнула калитку.
В избе было тихо.
Мать спала на своей кровати, уставшая после работы. Дети спали, прижавшись друг к другу. Отец где-то пропадал — и слава богу.
Лиза разделась в темноте, прилегла на край кровати, обняла Нюру. Девочка во сне прижалась к ней, что-то забормотала.
Лиза закрыла глаза. И сразу увидела костер, и картошку в обгоревшей кожуре, и голубые глаза, которые смотрели на нее через пламя.
— Первую — тебе.
Она улыбнулась в темноте. А потом вспомнила Нюрку, лежащую у него на плече, и улыбка погасла.
Глупая. Безнадежная. Дура.
Но сердцу не прикажешь.
За окном выла собака, где-то далеко, на другом конце деревни. Луна заглядывала в окно, серебрила пол. И Лиза лежала, смотрела на этот лунный свет и думала: а есть ли у нее хоть какой-то шанс? Или вся ее жизнь — это вечная работа, вечная нужда и чужая любовь, на которую можно только смотреть издали?
Уснула она под утро. И снилось ей, что она идет по бескрайнему полю, и свет в конце поля становится все ближе, все ярче. А рядом с ней кто-то идет. Высокий, в белой рубашке. И она знает — это он. Но когда хочет повернуться, чтобы увидеть лицо, — просыпается.
В избе было серо, пахло кислыми щами и печным дымом. За окном моросил дождь. Начинался новый день.
. Продолжение следует.
Глава 3