– Ты опять дала маме не те таблетки.
Голос Ларисы в трубке — чёткий, уверенный. Голос человека, который знает, как надо. Из Москвы. За восемьсот километров.
– Какие не те?
– Синие. Она сказала, ты даёшь синие утром. Надо белые.
Я посмотрела на коробку с таблетками. Семь лет я раскладываю их по дням. Семь лет — каждое утро, каждый вечер. Синие — от давления, утром. Белые — на ночь, для сна.
– Лариса, синие — утром. Так врач сказал.
– Мама сказала по-другому.
– У мамы после инсульта путается.
Пауза. Я слышала, как Лариса вздохнула. Терпеливо. Как с ребёнком.
– Таня, я понимаю, тебе тяжело. Но ты могла бы быть внимательнее.
Внимательнее. Семь лет. Два часа в день — готовка отдельно для мамы, отдельно для папы. Диабет у него, ей нельзя солёное. Уколы инсулина — три раза в день, я научилась делать сама. Памперсы. Стирка. Врачи. Очереди в поликлинике.
– Приезжай и покажи, как надо.
– Ты же знаешь, я не могу. Работа.
Работа. Лариса — начальник отдела в крупной компании. Хорошая зарплата. Квартира в Москве. Муж, двое детей, няня. Всё хорошо.
– Тогда не учи меня по телефону.
– Я не учу. Я беспокоюсь.
– Беспокойся ближе.
Я сбросила.
Руки тряслись. Мелочь вроде. Звонок на пять минут. Но внутри — как кипяток плеснули.
Из комнаты позвала мама:
– Таня! Таня, подойди!
Я пошла. Мама лежала на кровати. Правая рука не работает с инсульта. Нога — еле-еле. Встаёт только с моей помощью.
– Что, мам?
– Лариса звонила?
– Да.
– Что сказала?
– Беспокоится.
Мама улыбнулась. Половина лица не двигается, но глаза — тёплые.
– Хорошая она. Звонит каждую неделю.
Звонит. Да. По пятнадцать минут. Спросит, как дела. Поругает меня. Повесит трубку.
– Мам, тебе таблетку дать?
– Синюю?
– Синюю.
– Давай.
Я дала. Принесла воды. Подождала, пока проглотит.
– Лариса всегда была умнее, – сказала мама. – Уехала, выучилась, всего добилась. А ты...
Она не договорила. Уснула.
А я осталась сидеть рядом. Смотрела на её руку — тонкую, в венах. Семь лет назад эта рука была сильной. Мама пекла пироги. Копала огород. Обнимала.
Теперь — лежит. Не двигается.
Я вышла на кухню. Папа сидел у окна. Смотрел — хотя уже почти не видит. Диабет съел зрение. Различает только свет и тень.
– Дочь, это ты?
– Я, пап.
– Поесть бы.
– Сейчас.
Я открыла холодильник. Куриная грудка. Овощи на пару. Без соли, без сахара. Ему — отдельно. Маме — отдельно. Себе — что останется.
Телефон зазвонил. Лариса.
Я не взяла.
Она приехала через две недели. Без предупреждения — ну, почти. Позвонила за три часа: «Я в поезде, встречай».
Я не встретила. Была у врача с папой. Офтальмолог. Очередь на четыре часа. Вышли в шестом часу.
Лариса уже сидела дома. В мамином кресле. Чай на столе. Печенье — привезла московское, дорогое.
– Ты не встретила.
– Я была с папой у врача.
– Могла предупредить.
– Ты позвонила за три часа. Я была записана за месяц.
Она поджала губы. Тонкие, накрашенные. Маникюр свежий. Кольца на пальцах — два, золотые, с камнями.
– Ладно. Давай не будем ссориться.
Я кивнула. Давай.
Два дня. Она пробыла два дня.
За эти два дня:
Объяснила, что я неправильно мою маму. Надо специальной губкой. Где взять — не сказала.
Посмотрела на папины уколы. Сказала, что иглы тупые, надо покупать другие. Какие — не уточнила.
Приготовила один раз ужин. Красиво. Инстаграмно. Мама не съела — слишком твёрдое, она жевать почти не может. Папа не съел — там был сахар.
Полежала с мамой полчаса. Поговорила. Мама потом плакала — «Ларисочка такая хорошая, так редко видимся».
На второй день вечером:
– Таня, я хочу поговорить серьёзно.
Мы сидели на кухне. Родители спали.
– Говори.
– Тебе надо устроить свою жизнь. Ты сидишь тут, как... как привязанная.
– Я ухаживаю за родителями.
– Можно нанять сиделку.
– На какие деньги?
– Я присылаю пятнадцать тысяч в месяц.
Пятнадцать тысяч. Сиделка с проживанием — от пятидесяти. Без проживания, на день — тридцать. Памперсы — восемь тысяч в месяц. Лекарства — двенадцать. Еда — двадцать. Коммуналка — шесть.
– Пятнадцать не хватит.
– Я не могу больше, у меня ипотека.
Ипотека. Квартира в Москве, сто двадцать метров. Три комнаты. Я видела фото в её соцсетях.
– Значит, сиделки не будет.
– Но ты же не можешь вечно так!
– А как?
Она поправила волосы. Привычка с детства — когда нервничает.
– Переезжай к нам. В Москву. Найдёшь работу получше. Устроишь жизнь. Родителей — в интернат. Хороший. Я узнавала.
Интернат. Я молчала.
– Там уход, врачи, всё как надо. И тебе легче.
– Мама не переживёт.
– Ты драматизируешь.
– Её парализовало через неделю после того, как мы похоронили бабушку. Стресс. Врач сказал — ещё один такой, и всё.
– Это манипуляция.
– Это диагноз.
Лариса встала. Прошлась по кухне. Каблуки стучали по линолеуму — я стелила его сама, два года назад.
– Ты всегда была такой. Жертва. Бедная Танечка, все её обижают.
Я подняла глаза.
– Что?
– Тебе нравится страдать. Ты сидишь тут, убиваешься, а потом всем рассказываешь, какая ты несчастная.
– Я никому не рассказываю.
– Я знаю, что ты жаловалась тёте Вале.
Тётя Валя. Однажды. Один раз. Она спросила, как дела. Я сказала — тяжело. Всё.
– Я не жаловалась.
– Она мне звонила. Говорит, ты плохо выглядишь, устала.
– Это правда.
– Так сделай что-нибудь!
– Что?
– Перестань изображать святую! Отдай родителей в интернат и живи!
Я встала. Подошла к двери.
– Мне завтра в шесть вставать. Папе укол в семь. Спокойной ночи.
– Таня!
Я вышла.
В коридоре остановилась. Сердце колотилось. Руки — в кулаки.
Из спальни — голос мамы:
– Таня? Кто там кричал?
– Никто, мам. Телевизор.
– А. Ладно.
Я зашла к себе. Легла. Не спала до трёх.
Утром Лариса уехала. Поцеловала маму. Обняла папу — он не понял, кто это, переспросил. Она обиделась.
На пороге сказала:
– Я пришлю тебе ссылки на интернаты. Подумай.
– Не надо.
– Таня, пожалуйста.
– Не надо.
Дверь закрылась.
Через неделю начались звонки.
Тётя Валя. Дядя Саша. Двоюродная сестра Наташа, которую я не видела пять лет.
– Таня, Лариса рассказала...
– Что рассказала?
– Что ты не хочешь помочь родителям. Что им нужен нормальный уход, а ты упрямишься.
– Я семь лет ухаживаю.
– Но профессионалы лучше! Лариса же предлагала!
Профессионалы. Интернат. Комната на четверых. Санитарки, которые меняют памперсы раз в день. Я читала отзывы.
– Я справляюсь.
– Ты эгоистка. Думаешь только о себе. Хочешь, чтобы тебя жалели.
– Тётя Валя, я работаю восемь часов. Потом — ещё восемь с родителями. Сплю четыре часа. Какой эгоизм?
– Ну вот, опять ты жалуешься!
Я сбросила.
Телефон зазвонил снова. Дядя Саша.
Я выключила звук.
Вечером — сообщение от Наташи: «Ты позоришь семью. Лариса всё делает для родителей, а ты сидишь и ноешь».
Лариса. Всё делает. Четыре раза за семь лет приехала. В сумме — девять дней. Я считала.
Пятнадцать тысяч в месяц. Миллион двести шестьдесят за семь лет. Звучит много. Но я за эти семь лет потратила на родителей три миллиона своих — зарплата, отпускные, подработки. И восемнадцать тысяч часов времени. Тоже считала. От бессонницы.
Я заблокировала Наташу. Тётю Валю. Дядю Сашу.
Телефон замолчал.
Мама спросила:
– Кто звонил?
– Никто важный.
– А Лариса?
– Нет ещё.
– Позвони ей. Скажи, что я скучаю.
Я позвонила. Лариса не взяла.
Маме исполнялось семьдесят два. Юбилей — не круглый, но всё равно. Собрались все.
Лариса прилетела из Москвы. Привезла торт — три яруса, свечи, надпись «Любимой маме». Красиво.
Тётя Валя с дядей Сашей. Наташа с мужем. Соседка Нина Петровна — мама дружит с ней сорок лет.
Я готовила три дня. Салаты, горячее, закуски. Всё — чтобы мама могла есть. Мягкое, протёртое, без соли. Папе — отдельное меню.
Лариса приехала за два часа до гостей. Посмотрела на стол.
– Бедненько как-то.
– Что?
– Ну, могла бы заказать. Сейчас же есть доставка.
– Я готовила сама. Маме нужно специальное.
– А, ну да. Ты же у нас жертва.
Я промолчала. Не сегодня. Ради мамы.
Гости пришли. Мама сидела в кресле — мы с соседкой перенесли её из кровати. Папа рядом, на стуле. Держал её за руку.
Поздравления. Тосты. Лариса говорила красиво — про маму, про семью, про любовь. У мамы слёзы в глазах.
– А теперь — Таня!
Я встала. Хотела сказать просто: «Мам, я тебя люблю».
И тут Лариса:
– Только без нытья, ладно? Сегодня праздник.
Смешки. Тётя Валя хмыкнула. Наташа закатила глаза.
– Что?
– Ну, ты же всегда жалуешься. Как тебе тяжело, как ты устала. Дай маме отдохнуть от этого.
Мама смотрела на меня. Я видела — ей неловко. За меня.
– Я не жалуюсь.
– Таня, все знают. Не надо.
– Что все знают?
Лариса вздохнула. Достала телефон.
– Я не хотела при всех, но раз ты спрашиваешь... Вот. Тётя Валя, прочитай.
Она передала телефон. Тётя Валя начала читать вслух:
– «Лариса, я больше не могу. Мама не ценит. Папа всё забывает. Я как рабыня тут. Ты хоть бы приехала помогла».
Это было моё сообщение. Год назад. Один раз. Я сорвалась. После того как не спала трое суток — у мамы было обострение.
– Вот, – сказала Лариса. – Вот что она пишет. А мне говорит — приезжай, покажи, как надо. Я приезжаю — она молчит. Я предлагаю помощь — она отказывается. А потом жалуется всем!
Я стояла. Все смотрели на меня.
– Это было один раз.
– Один раз? А вот ещё. И ещё. И ещё.
Она листала переписку. Мои сообщения. Да, я писала. «Устала». «Тяжело». «Приедь хоть раз». За семь лет — может, десять таких сообщений.
– Ты плохая дочь, Таня. Ты сидишь тут и ноешь, вместо того чтобы делать.
Мама смотрела. Папа не понимал, что происходит.
Руки дрожали. Пальцы холодные.
Я достала свой телефон.
– Можно?
– Что?
– Можно я тоже почитаю?
Лариса нахмурилась.
– Что почитаешь?
– Нашу переписку.
Открыла чат. Начала читать вслух.
– «Лариса, маме плохо. Можешь приехать?» — «Не могу, работа». Это март двадцатого года.
– «Папе нужна операция на глаза, нужны деньги». — «Пришлю в следующем месяце». Не прислала.
– «У мамы температура сорок, я одна, что делать?» — «Вызови скорую». Всё. Ни «держись», ни «приеду».
– «Мама упала с кровати, у неё перелом». — «Ужас какой. Выздоравливайте». Точка. Всё сообщение.
Я листала. Семь лет переписки.
– «Можешь приехать на Новый год? Мама просит». — «Мы едем в Турцию».
– «Папа перестал меня узнавать. Мне страшно». — Прочитано. Без ответа.
– «Лариса, я не спала четыре дня. Помоги». — «Найми сиделку».
В комнате было тихо.
– Вот, – сказала я. – Вот кто плохая дочь. Четыре раза за семь лет. Девять дней в сумме. Пятнадцать тысяч в месяц — меньше, чем её маникюр. И она называет меня эгоисткой.
Лариса побледнела.
– Ты... ты не имеешь права...
– Я семь лет имею право. Семь лет я тут. Каждый день. Уколы, памперсы, врачи. А ты сидишь в Москве и учишь меня по телефону, какие таблетки давать.
– Таня!
– Нет. Ты хотела при всех — получи при всех.
Я повернулась к тёте Вале.
– Вы говорили, что я позорю семью. Вот позор. Дочь, которая за семь лет приехала четыре раза. И звонит критиковать ту, которая осталась.
Тётя Валя молчала.
Мама заплакала. Тихо, без звука — слёзы по неподвижной щеке.
– Мам...
– Танечка... Ларисочка... не надо...
Я села рядом. Взяла её руку.
– Мам, прости. Но я больше не могу молчать.
Лариса схватила сумку. Вышла. Дверь хлопнула.
Гости молчали. Потом тётя Валя кашлянула.
– Ну... давайте торт?
Торт резали без Ларисы. Мама не ела — не могла. Папа заснул в кресле. Гости разошлись к девяти.
Я мыла посуду. Одна. Три часа — пока всё не заблестело.
Мама не спала. Я зашла к ней.
– Мам, ты как?
– Сядь.
Я села. Она взяла мою руку. Левой — правая не работает.
– Ты хорошая дочь, Танечка. Я раньше не говорила. Надо было.
Я заплакала. Первый раз за семь лет.
Прошёл месяц.
Лариса не звонит. Не пишет. Перевод пришёл — пятнадцать тысяч. Без слов.
Родственники разделились. Тётя Валя позвонила — извинилась. Сказала, не знала всего. Наташа написала: «Ты перегнула, это был мамин день». Не ответила.
Мама спрашивает про Ларису каждый день. Я говорю — занята. Работа. Скоро позвонит.
Не позвонит. Я знаю.
Папе хуже. Почти не встаёт. Врач говорит — полгода, может, год.
Я по-прежнему встаю в шесть. Уколы, таблетки, завтрак. Восемь часов — работа. Потом — снова сюда.
Седая прядь у виска стала шире. Руки в трещинах. Кремом мажу — не помогает.
Предложение о работе в Москве было три года назад. Хорошая должность, хорошие деньги. Я отказалась. Кто бы ухаживал за родителями?
Не жалею.
Но иногда — по ночам — думаю: а если бы уехала? Интернат. Профессионалы. И я — свободная.
Потом слышу, как мама кашляет в соседней комнате. Встаю. Даю воды. Поправляю одеяло.
И понимаю — нет. Не смогла бы.
Испортила я юбилей? Или Лариса заслужила?