Ира приехала с тремя пакетами.
Большими, чёрными, мусорными. Набитыми под завязку.
— Оля, смотри, что я тебе привезла! Разбирала шкаф — там столько всего хорошего. Тебе точно пригодится.
Она сияла. Как будто привезла золото.
Я смотрела на пакеты. Семь лет. Тридцать таких пакетов. Двести вещей — юбки, блузки, платья, брюки.
Ни одну не надела.
— Ир, — сказала я. — Мне не нужно.
— Как не нужно? Там отличные вещи! Почти новые!
— Они мне не подходят.
— Почему?
— Потому что у тебя сорок второй размер. А у меня сорок шестой.
Ира махнула рукой.
— Ну и что? Похудеешь — наденешь. Или ушьёшь. Там такое платье! Итальянское! Я его два раза надевала.
Итальянское платье на сорок второй. Я ношу сорок шестой. Семь лет ношу. И не собираюсь худеть, чтобы влезть в обноски сестры.
Началось, когда Ира похудела. Развелась, стресс, минус пятнадцать кило за полгода. Гардероб стал велик, а выбросить — жалко.
— Олечка, я тут вещи разбирала. Тебе не нужно?
Первый пакет. Платья, юбки. Всё на сорок шестой — её старый размер.
Я взяла. Подумала — пригодится. Померила дома. Одно платье село нормально. Два — велики. Остальное — не мой стиль.
— Ир, спасибо, но мне только одно подошло.
— Ну и хорошо! Остальное пусть лежит, вдруг понадобится.
Не понадобилось. Я отнесла в контейнер для одежды через три месяца.
Потом она похудела ещё. И ещё. Сорок четвёртый, сорок второй.
Пакеты стали приезжать чаще.
— Олечка, смотри, какой пиджак! Мне уже большой.
Пиджак на сорок четвёртый. Я еле застегнула — и то пуговицы натянулись.
— Ир, он мне мал.
— Мал? Ну похудеешь!
— Я не собираюсь худеть.
— Ну брось! Все хотят похудеть. Вот похудеешь — и наденешь.
Я не надела. И не похудела.
Пиджак лежал в шкафу год. Потом я выбросила — тайком, чтобы Ира не узнала.
Она узнавала.
— Оля, а где тот пиджак? Синий, помнишь?
— Какой пиджак?
— Который я тебе дарила. Ты его носишь?
— Нет... он мне не подошёл.
— Как не подошёл? Отличный пиджак! Итальянский!
Всё у неё было итальянское. Или «почти новое». Или «дорогое, но мне уже не нужно».
Мама говорила:
— Оля, просто бери. Ей приятно.
— Мам, мне это не подходит.
— Ну и что? Возьми, потом разберёшься. Она же от чистого сердца.
От чистого сердца. Три пакета в мусорных мешках. Раз в два месяца.
Я подсчитала. За семь лет — около тридцати пакетов. Двести вещей. Ни одну не надела дольше чем на примерку.
Всё выбросила. Или отдала. Или отнесла в секонд-хенд.
Ира спрашивала. Каждый раз.
— Оля, а где та блузка? С рюшами?
— Не подошла.
— А юбка? Синяя?
— Мала.
— А платье? То, с цветами?
— Ир, я его не ношу.
— Почему?! Оно же красивое!
— Оно мне не идёт.
— Как не идёт? Мне шло!
Тебе шло. Тебе. Не мне.
Но я молчала. Кивала. Брала пакеты.
На семейных ужинах Ира проводила ревизию.
— Оля, а почему ты не в той кофте? Я же тебе дарила.
— Она в стирке.
— Уже три месяца в стирке?
— Ира...
— Не нравится — так и скажи. Я же для тебя старалась.
Мама смотрела укоризненно. Папа уткнулся в телевизор. Ирин новый муж делал вид, что не слышит.
— Нравится, — говорила я. — Просто не успела надеть.
— Ладно. В следующий раз надень.
Я не надевала. Потому что не могла влезть в сорок второй размер. Потому что не носила рюши, леопард, люрекс. Потому что это были не подарки — это был хлам, от которого Ира избавлялась.
Но чувствовала себя щедрой.
В этот раз она приехала с тремя пакетами. Мама сидела на кухне — чай, разговоры.
— Олечка, смотри! Я шкаф разбирала. Там пальто — почти новое! Сапоги — один сезон носила! Платья — три штуки!
Пальто на сорок второй. Сапоги тридцать седьмого размера. У меня тридцать девятый.
— Ир, — сказала я. — Мне не нужно.
— Как не нужно? Ты даже не посмотрела!
— Мне не нужно смотреть. Я знаю, что там.
Ира моргнула.
— Что там?
— Твои старые вещи, которые тебе не нужны.
— Но они хорошие!
— Для тебя. Не для меня.
Мама подняла голову.
— Оля, Ира же от души...
— Мам, — я повернулась. — Семь лет. Тридцать пакетов. Двести вещей. Ни одна мне не подошла.
— Ну может...
— Она дарит мне сорок второй размер. У меня сорок шестой. Она дарит мне тридцать седьмой. У меня тридцать девятый. Она дарит мне рюши и леопард. Я ношу однотонное.
Ира покраснела.
— Я думала, тебе пригодится!
— Ир, — сказала я. — Тебе не интересно, что мне пригодится. Тебе интересно избавиться от хлама и чувствовать себя щедрой.
— Это не хлам!
— Для тебя — не хлам. Для меня — хлам. Потому что я это не ношу. Не могу носить. Физически.
Мама встала.
— Оля, ну зачем ты так?
— Мам, я семь лет молчала. Брала пакеты, говорила спасибо, потом выбрасывала. Потому что неудобно отказать.
— Ты выбрасывала?! — Ира схватилась за сердце. — Мои вещи?!
— Твои вещи, которые мне не подходят.
— Я думала, ты носишь!
— Ира, ты спрашиваешь каждый раз — «где та блузка, где то платье». И каждый раз я вру, что в стирке. Потому что правда тебя обидит.
— Какая правда?!
— Что это не подарки. Это твой способ избавиться от ненужного и почувствовать себя хорошей сестрой.
Тишина.
Мама смотрела на меня. Ира — на пакеты. Чайник остывал на столе.
— Ира, — сказала я. — Отвези это в секонд-хенд. Или в контейнер для одежды. Там люди, которым правда нужно. А мне — не нужно.
Ира схватила пакеты.
— Я хотела как лучше.
— Я знаю. Но лучше — это спросить, что мне нужно. А не привозить то, что не нужно тебе.
Она ушла. Дверь хлопнула. Машина завелась, уехала.
Мама сидела молча.
— Ты её обидела, — сказала она наконец.
— Она меня обижала семь лет. Каждый раз, когда дарила вещи на два размера меньше и спрашивала, почему не ношу.
— Она не специально.
— Мам, она знает мой размер. Мы вместе ходили по магазинам. Она видела, что я покупаю.
Мама покачала головой.
— Может, она правда думала...
— Она думала, что я должна быть благодарна. За хлам. За обноски. За вещи, которые ей надоели.
Я встала. Налила чай. Руки не дрожали — странно.
— Мам, — сказала я. — Я её люблю. Она моя сестра. Но я больше не буду брать пакеты и врать, что ношу.
Прошло три месяца.
Ира не разговаривала месяц. Потом позвонила — как ни в чём не бывало. Про погоду, про работу, про маму.
Про пакеты — ни слова.
На семейном ужине сидела рядом. Не спрашивала, где та блузка.
Один раз сказала:
— Оля, может, тебе что-то нужно? Я видела в магазине платье — твой стиль вроде.
— Нет, спасибо. Я сама куплю.
Она кивнула. Не обиделась.
Пакеты больше не привозит.
Мама говорит — я её ранила. При всех. Грубо.
Может, грубо.
Но семь лет «мягко» не работало. Семь лет я брала, благодарила, выбрасывала. Семь лет врала, что ношу. Семь лет чувствовала себя виноватой — за то, что не худею, не влезаю, не соответствую.
Она думала, что делает добро.
А я семь лет чувствовала себя мусорным контейнером.
Может, она правда хотела как лучше?