Я увидела её раньше, чем она меня.
Мама стояла у входа в кафе. В том самом бежевом пальто, которое надевает «на выход». С сумкой через плечо. Смотрела в телефон.
Я остановилась. За три метра от двери.
Дима уже внутри. Ждёт. Первое свидание — я опаздываю на пять минут, потому что три раза переодевалась. И вот — мама.
– Настя!
Увидела.
– Мам, ты что здесь делаешь?
– Гуляла. Случайно мимо шла.
Случайно. Кафе в другом конце города. Сорок минут на метро от её дома.
– Мам, иди домой.
– Почему? Я зайду, кофе выпью. Это же обычное кафе?
– Мам.
– Что — мам? Я не могу кофе выпить?
Она уже открывала дверь.
Я стояла и смотрела, как она входит. Как озирается. Как находит глазами столик у окна — Дима сидит, смотрит в меню.
Как идёт прямо к нему.
– Здравствуйте! Вы Дмитрий?
Я вошла следом. Ноги ватные.
Дима поднял голову. Улыбнулся — вежливо, растерянно.
– Да. А вы...
– Лариса Павловна. Мама Насти. Присяду?
Она уже садилась. На моё место. Напротив него.
– Мам!
– Что? Я познакомлюсь. Ты же не против? Дмитрий, вы не против?
Дима посмотрел на меня. В глазах — вопрос.
Я села рядом с мамой. Не напротив Димы — рядом с ней. Потому что место напротив занято.
– Мам, это моё свидание.
– Я знаю. Поэтому и пришла.
– Я не звала.
– Ты бы и не позвала. А мне нужно знать, с кем ты встречаешься.
Дима кашлянул.
– Может, я вас оставлю?
– Нет! – мама и я сказали одновременно. Она — потому что хотела допрашивать. Я — потому что боялась, что он уйдёт навсегда.
– Сидите, Дмитрий. Я просто поговорю. Вы где работаете?
– Мам, прекрати.
– Что — прекрати? Нормальный вопрос. Дмитрий?
– Инженер. Проектировщик.
– А зарплата?
– Мам!
– Что — мам? Я должна знать. Настя — моя единственная дочь. Она уже один раз ошиблась.
Ошиблась. Мой первый муж. Которого мама выбрала сама. Который «из хорошей семьи», «с образованием», «перспективный». Который пил и орал на меня четыре года, пока я не ушла.
Маминый выбор.
– Я не буду отвечать на вопросы о зарплате, – Дима улыбнулся. Спокойно. – Это как-то... не первое свидание.
– А что — первое свидание? Я и спрашиваю, пока не поздно. Квартира есть?
Сорок минут. Она допрашивала его сорок минут.
Где живёт. Был ли женат. Почему развёлся. Есть ли дети. Пьёт ли. Курит ли. Кто родители. Какие планы на жизнь.
Дима отвечал — сначала с юмором, потом сухо, потом односложно.
Я сидела и умирала.
– Мам, хватит.
– Я ещё не закончила.
– Хватит.
– Настя, ты не понимаешь. Я же для тебя стараюсь. Ты уже один раз ошиблась.
– Ты выбрала мне первого мужа!
– И ты его не удержала!
Тишина. За соседним столиком обернулись.
Дима встал.
– Я, наверное, пойду.
– Дима, подожди...
– Настя, давай потом. Когда... когда ситуация прояснится.
Он положил деньги на стол — за кофе, который даже не заказал. И вышел.
Мама смотрела ему вслед.
– Видишь? Сразу ушёл. Значит, несерьёзный.
Я встала.
– Это ты его прогнала.
– Я? Я просто спрашивала!
– Сорок минут допрос!
– Это не допрос! Это забота!
Я вышла. Не попрощавшись.
Вечером Дима написал.
«Твоя мама — интересная женщина».
С улыбающимся смайликом. Я не знала — это ирония или конец.
«Прости. Я не знала, что она придёт».
«Она часто так делает?»
Часто. Три раза за четыре года. Три попытки свиданий. Первый раз — позвонила посреди ужина, сказала, что умирает, я уехала. Оказалось — давление сто двадцать на восемьдесят. Норма. Второй раз — пришла домой к мужчине, которого нашла через мои соцсети. «Просто познакомиться». Он больше не звонил. Третий — сейчас.
«Иногда».
«Это было неожиданно».
«Я понимаю. Если ты не хочешь больше встречаться — я пойму».
Пауза. Три минуты — как вечность.
«Хочу. Но давай в следующий раз — без мамы».
Я выдохнула.
«Обещаю».
На следующий день мама позвонила.
– Настя, ну что? Он написал?
– Откуда ты знаешь адрес кафе?
– Какого кафе?
– Мам.
Пауза.
– Я посмотрела в твоём телефоне. Когда ты в душе была.
Она приходила вчера утром — «на минутку, занести пирог». Я ушла в душ на десять минут.
– Ты лазила в моём телефоне?
– Я волновалась! Ты ничего не рассказываешь!
– Потому что ты вмешиваешься!
– Я не вмешиваюсь! Я помогаю!
– Ты сорвала мне свидание!
– Он сам ушёл! Значит, не тот человек!
Я сжала телефон так, что пальцы побелели.
– Мам, я тебя очень прошу. Не делай так больше.
– Как — так?
– Не приходи на мои свидания. Не проверяй моих мужчин. Не лазь в мой телефон.
– Настя, я мать! Я лучше знаю!
– Ты выбрала мне мужа, который пил и орал на меня четыре года.
– Это не я! Это ты его не удержала!
Я повесила трубку.
Телефон зазвонил снова. Сбросила.
Ещё раз. Сбросила.
Сообщение: «Ты как маленькая! Обиделась! Я всё для тебя делаю!»
Отключила телефон.
Второе свидание — через неделю. Другое кафе. Адрес не говорила никому. Телефон оставила дома.
Пришла на полчаса раньше. Села лицом к двери.
Дима пришёл вовремя. Улыбнулся. Сел напротив.
– Без мамы?
– Без мамы.
Мы засмеялись. Напряжение отпустило.
Заказали кофе. Потом — ужин. Разговаривали. Он рассказывал про работу — мосты, расчёты, чертежи. Я — про дизайн, клиентов, дедлайны. Нормальный разговор. Первый за четыре года.
Принесли десерт.
Дверь открылась.
Я увидела бежевое пальто.
Мама.
Она шла к нашему столику. Уверенно. Как будто имела право.
– Настя! Вот ты где!
Дима опустил вилку.
– Опять?
– Я волновалась! Ты телефон дома оставила! Я нашла через Свету — она видела тебя в том районе.
Света. Коллега. Которая случайно сказала маме, что видела меня около метро.
– Мам, уходи.
– Я просто проверю, что всё в порядке. Дмитрий, здравствуйте снова!
Дима не ответил. Смотрел на меня.
– Настя, ты справишься?
Справлюсь. Тридцать четыре года. Тридцать четыре года она решает, с кем мне встречаться. Что носить. Где работать. Как жить.
Мама уже доставала стул. Готовилась сесть.
Я встала.
– Мам.
– Что, доченька?
– Тебе пятьдесят девять лет. Мне — тридцать четыре.
– И что?
– Ты сломала мой первый брак. Ты выбрала мне мужа, который пил и орал. Ты сказала — «хороший, перспективный». Четыре года я терпела, потому что ты говорила — «держись, брак надо сохранять».
– Настя, не здесь...
– Здесь. Потому что ты пришла сюда.
Люди за соседними столиками смотрели. Я видела периферийным зрением. Мне было всё равно.
– Ты сорвала три свидания за четыре года. Три. Первый раз — притворилась, что умираешь. Второй — пришла к мужчине домой. Третий — неделю назад. Сорок минут допрос.
– Я беспокоюсь!
– Ты контролируешь. Это разные вещи.
Мама схватилась за сердце.
– Ты меня убиваешь!
– Нет. Я прошу тебя уйти.
– Я твоя мать!
– И я тебя не звала. Я узнала адрес этого кафе три часа назад. Никому не говорила. Ты нашла меня через третьих людей. Это не забота — это слежка.
Мама заплакала. Прямо там, посреди кафе. Слёзы по щекам.
– Ты неблагодарная! Я всю жизнь на тебя положила!
Раньше это работало. Слёзы — и я сдавалась. Просила прощения. Делала, как она хочет.
Не сейчас.
– Уходи, мам. И больше не приходи в мою жизнь без спроса.
Она стояла. Плакала. Ждала, что я брошусь утешать.
Я молчала.
Дима молчал.
Официант остановился с подносом — не знал, куда деваться.
Мама всхлипнула. Развернулась. Пошла к выходу.
Дверь за ней закрылась.
Я села.
Руки дрожали.
– Ты как? – Дима накрыл мою ладонь своей.
– Не знаю.
– Ты молодец.
– Правда?
– Правда.
Я посмотрела на дверь. На улице мама садилась в такси. Не оглянулась.
Десерт остыл. Есть не хотелось.
– Давай уйдём? – Дима оставил деньги на столе. – Просто погуляем.
Мы вышли. Шли по вечернему городу. Молчали.
Он держал меня за руку.
Прошёл месяц.
Мама не звонит. Ни разу.
Тётя передала: «Твоя мать говорит, ты её убила. При людях. В кафе».
Я не ответила.
С Димой встречаемся. Каждую неделю — иногда чаще. Он спокойный. Не орёт. Не пьёт. Слушает, когда я говорю.
Неделю назад он сказал:
– Ты молодец, что сказала ей тогда. Это было смело.
Смело. Или жестоко. Я до сих пор не знаю.
Мама плакала. При всех. Я не бросилась утешать.
Тридцать четыре года я делала, как она хочет. Терпела. Соглашалась. Выходила замуж за того, кого она выбрала. Разводилась — потому что жить так было нельзя.
Четыре года — одна. Потому что она срывала каждую попытку.
Один раз сказала вслух — и теперь я «убийца».
Вчера Дима спросил:
– Ты будешь с ней мириться?
– Не знаю.
– Она твоя мама.
– Да.
Он не давил. Просто обнял.
Мама — да. Моя мама. Которая любит меня. По-своему. Которая «хочет как лучше». Которая «лучше знает».
Которая не даёт мне жить.
Надо было при всех? Или она — мать, и так нельзя?