– Мам, мне нужна помощь.
Голос не слушался. В горле — трубка, только вытащили. Говорить больно.
– Какая помощь?
– Соню забрать. Меня в больницу кладут. Операция.
Тишина. Я слышала, как мама переложила телефон из руки в руку.
– Когда?
– Сегодня. Скорая забрала. Аппендицит. Лопнул.
– Господи.
– Мам, Соня в садике. Заберите её. Пожалуйста.
Пауза. Долгая. Я лежала на каталке в коридоре приёмного покоя. Живот горел. Врач сказал — перитонит, срочно в операционную. Но сначала — Соня. Ей шесть. Одна.
– Мам?
– Катя, мы не можем.
– Что?
– У папы спина. Ты же знаешь. И мы... мы обижены на тебя.
Обижены. Три недели назад я не приехала на дачу — помогать с огородом. Потому что работала. Проект горел. Я предупредила за два дня.
– Мам, я в больнице. Операция через час.
– Найди кого-нибудь.
– Кого? Я одна. Ты знаешь.
– А подруги?
– Все работают. Середина дня.
– Ну, значит, пусть в саду побудет.
– Сад до шести. Потом — куда?
Мама вздохнула. Я знала этот вздох. «Вечно ты с проблемами».
– Катя, мы тебя вырастили. Ты должна справляться сама.
– Мне сейчас будут резать живот.
– Не драматизируй.
Я закрыла глаза.
– Мам, пятнадцать минут на машине. Забрать ребёнка из сада. Покормить ужином. Уложить спать. Это всё.
– У папы спина.
– Папа не может сидеть с ребёнком?
– Он не умеет.
Не умеет. Шестьдесят два года. Вырастил меня. Не умеет.
– Мам, пожалуйста.
– Нет, Катя. Ты должна была думать раньше. Когда разводилась. Когда отказывалась от помощи. Когда не приехала на дачу.
Дачу. Огурцы и помидоры. Я умираю — а она про огурцы.
– Я запомню.
– Что?
– Я запомню, мам. Всё.
Я сбросила.
Медсестра подошла.
– Кто с ребёнком?
– Ищу.
Позвонила Лене — подруга. Не взяла. На работе. Позвонила Марине — соседка. Взяла.
– Катя, я заберу, не переживай. Сколько надо?
– Не знаю. Несколько дней. Может, неделю.
– Сделаю.
Марина. Соседка по лестничной клетке. Знакомы три года. Здороваемся в лифте. Она согласилась — без вопросов, без условий.
Мама — нет.
Меня повезли в операционную. Наркоз. Темнота.
Очнулась через сутки. Реанимация.
Первое, что сделала — попросила телефон. Позвонила Марине.
– Соня как?
– Нормально. Спит. Мультики смотрели, поели. Не переживай.
– Спасибо.
– Тебе как?
– Живая.
– Ну и хорошо. Лежи, выздоравливай.
Я повесила трубку. Посмотрела на экран. Ни одного звонка от мамы. Ни одного сообщения.
Позвонила сама.
– Алло?
– Мам, я после операции. Всё прошло нормально.
– Хорошо.
Тишина.
– Соня у соседки.
– У чужих людей? Катя, как ты могла!
– Вы отказались.
– Мы не отказались! Мы не смогли!
– Это одно и то же.
– Не смей так разговаривать с матерью!
Я положила трубку на тумбочку. Рука дрожала.
Двенадцать дней. Я пролежала в больнице двенадцать дней. Осложнения, второй разрез, дренаж.
Мама позвонила один раз — на третий день. Спросила, когда выпишут. Я сказала — не знаю. Она вздохнула: «Ну, ладно. Выздоравливай».
Всё.
Папа не позвонил ни разу.
Соня жила у Марины. Ходила в сад — Марина возила. Ела, спала, играла. Незнакомая женщина делала то, что должны были делать бабушка и дедушка.
Когда я выписалась, Марина не взяла денег.
– Брось. Ребёнок как ребёнок. Никаких проблем.
Я плакала в подъезде. Первый раз за двенадцать дней.
Через месяц — звонок от мамы.
– Катя, привези Соню на дачу. Огород пропадает.
Я держала телефон и не верила.
– Что?
– Огурцы надо собрать. Помидоры. Папа не справляется. Привези Соню и помоги.
– Мам, я после операции. Мне нельзя тяжёлое.
– Соня поможет. Ей полезно, на воздухе.
Соня. Семь лет. Собирать огурцы на даче. Потому что мне нельзя, а родителям лень.
– Нет.
– Что — нет?
– Нет, мам. Не приеду.
– Катя, мы родители. Мы тебя вырастили.
– И отказались помочь, когда я умирала.
– Не умирала! Аппендицит — это ерунда!
– Перитонит. Две операции. Двенадцать дней в больнице.
– Ты всегда драматизируешь.
Я молчала.
– Катя? Алло?
– Мам, я не приеду на дачу. Ни сейчас, ни потом.
– Ты нам должна!
– Я вам ничего не должна.
Сбросила.
Руки тряслись. Шрам на животе дёргало — ещё не зажил.
Десять лет. Десять лет я приезжала по первому звонку. Дача — каждые выходные. Ремонт — я оплатила ванную, сто двадцать тысяч. Продукты — возила раз в неделю. Лекарства — покупала, привозила. Врачи — записывала, сопровождала.
Один раз попросила помочь. Один. Когда лежала с разрезанным животом.
Нет.
День рождения мамы. Пятьдесят девять лет.
Она позвонила за неделю.
– Приходи. С Соней. Будет тётя Нина, дядя Володя. Семья.
Семья. Которая не приехала в больницу.
– Хорошо.
Я решила пойти. Не ради мамы. Ради Сони. Она любит бабушку — несмотря ни на что. Дети так устроены.
Приехали к двум. Дом украшен — шарики, гирлянды. Мама в новом платье. Папа в рубашке.
– О, Сонечка! Иди к бабушке!
Соня побежала. Обняла маму. Мама расцвела.
На меня посмотрела мельком.
– Катя. Проходи.
Стол накрыт. Гости уже сидели. Тётя Нина — мамина сестра. Дядя Володя — её муж. Ещё соседи — Валентина Ивановна, Пётр Семёнович.
– Садись, садись! Катя, ты похудела.
Похудела. После двух операций и месяца на бульонах.
– Да, немного.
– Работаешь много, наверное.
– Болела.
– А, ну да, мама говорила. Аппендицит, ерунда какая-то.
Ерунда. Я чуть не умерла. Ерунда.
Села за стол. Соня рядом — ела салат, болтала ногами.
Тосты, поздравления, подарки. Я подарила духи — дорогие, те, что мама хотела.
– Спасибо, дочка.
Она даже не открыла коробку.
После третьего бокала тётя Нина спросила:
– Катя, а ты что не приезжаешь? Мама говорит — совсем забыла.
Забыла. Я лежала в больнице.
– Работы много.
– Работа — это хорошо. Но родители важнее.
Мама кивнула.
– Вот именно. Мы её вырастили. А она...
– Что — я?
– Неблагодарная.
Тишина за столом.
– Неблагодарная?
– Да. На дачу не ездишь. Звонишь раз в неделю. Огород заброшен.
– Мам, я была в больнице.
– И что? Все болеют.
– Двенадцать дней. Две операции.
– Подумаешь. Я тебя рожала — сутки мучилась. И ничего, не жалуюсь.
Я посмотрела на неё. На её поджатые губы. На руки, сложенные на животе. На фартук — она даже на свой день рождения надела фартук.
– Мам, я звонила тебе из больницы. Просила забрать Соню.
– У папы спина.
– Пятнадцать минут на машине. Забрать ребёнка из сада.
– Мы не могли.
– Чужая женщина смогла. Соседка. Двенадцать дней она растила мою дочь.
Тётя Нина посмотрела на маму.
– Люда, это правда?
– Мы были обижены!
– На что?
– Она не приехала на дачу!
Я встала. Стул скрипнул.
– Я не приехала на дачу. Потому что работала. А через неделю — попала в больницу. С перитонитом. Две операции. Двенадцать дней. Четыре раза я звонила — просила забрать Соню. Вы отказались. Потому что папе спина. Потому что обижены.
Мама открыла рот.
– Подожди...
– Нет. Теперь я скажу.
Я смотрела на них — на маму, на папу, на тётю Нину.
– Десять лет я приезжала по первому звонку. Дача — каждые выходные. Ремонт ванной — сто двадцать тысяч, мои деньги. Продукты — каждую неделю. Лекарства. Врачи. Всё — я.
– Мы тебя вырастили!
– И я отдала. Всё отдала. А когда попросила один раз — вы отказались.
– Мы не отказались!
– «Найди кого-нибудь». Твои слова, мам. Я лежала с трубкой в горле, а ты сказала — найди кого-нибудь.
Папа смотрел в стол.
– Пап, а ты? Молчал. Всё время молчал.
Он не поднял глаз.
– Вы хотели праздник? Получите.
Я взяла сумку.
– Соня, идём.
– Мам, а торт?
– Дома испечём.
Соня слезла со стула. Взяла меня за руку.
– С днём рождения, мам.
Я вышла.
За спиной — тишина. Потом — мамин голос. Потом — тёти Нины. Потом — плач.
Не обернулась.
Прошло три месяца.
Мама звонит — через раз. То молчит в трубку, то плачет. Говорит: «Ты меня опозорила». Я не отвечаю.
Папа написал один раз: «Ты разбила матери сердце». Я прочитала. Не ответила.
Тётя Нина позвонила через неделю после праздника. Сказала: «Я не знала. Люда говорила, что ты выздоровела на следующий день. Что ничего серьёзного».
Ничего серьёзного. Две операции. Шрам через весь живот.
Соня спрашивает про бабушку. «Почему мы не ходим в гости?» Я говорю — бабушка занята. Она кивает. Привыкает.
Марина заходит иногда — на чай. Соня её любит. Называет «тётя Мариша».
Вчера Соня нарисовала семью. Я, она, и тётя Мариша.
Бабушки и дедушки нет.
Я не исправила.
Шрам почти зажил. Иногда дёргает — на погоду. Напоминает.
Испортила я маме праздник? Или она сама — когда не приехала в больницу?