Неделя после приезда комиссии пролетела как один миг. Матрёна и опомниться не успела, а уже наступила суббота, и надо было идти в сельсовет оформлять бумаги.
Мальчик всё это время вёл себя хорошо — ел, спал, изредка плакал, но быстро успокаивался, стоило взять его на руки. Матрёна разговаривала с ним без умолку — рассказывала про корову Зорьку, про погоду за окном, про то, как вырастет большой и будет помогать ей по хозяйству.
— Ты только расти скорее, маленький, — шептала она, меняя пелёнки. — А я тебя выращу, никому не дам в обиду.
Но одна мысль не давала ей покоя: как назвать?
Имя должно быть правильным. Таким, чтобы и ему хорошо было, и ей по сердцу. Она перебирала в уме все имена, какие знала: Иван, Пётр, Николай, Михаил... Всё не то.
В субботу утром, перед тем как идти в сельсовет, она заварила чай, села у окна и сказала вслух:
— Ну, сынок, надо тебе имя давать. А то приду в сельсовет, а они спросят: как записывать? А я и не знаю.
Мальчик лежал в ящике, смотрел на неё мутными глазками и чмокал губами.
— Ваней, может? — спросила Матрёна. — Иван — имя хорошее, крепкое. У нас в деревне половина мужиков Вани.
Мальчик молчал.
— Или Петром? Петя — тоже хорошо. Апостол был Пётр, святой.
Мальчик отвернулся.
— А может, Николаем? — продолжала Матрёна. — В честь деда моего. Он у меня хороший был, справедливый. Царствие ему небесное.
И вдруг ей вспомнился отец. Как он перед смертью говорил: «Матрёна, ты не горюй. Бог даст — будет у тебя счастье. Может, не сразу, а будет».
— Будто знал, — прошептала она. — Будто чувствовал.
Посмотрела на мальчика, и сердце зашлось.
— А знаешь что, сынок? — сказала она. — Назову-ка я тебя Николкой. В честь деда. И в честь Николая Угодника, заступника нашего. Пусть он тебя хранит.
Мальчик посмотрел на неё и вдруг улыбнулся. Беззубо, криво, по-младенчески, но улыбнулся.
Матрёна ахнула.
— Нравится? Нравится, Коленька?
И заплакала — от счастья.
***
В сельсовете было людно. Сидели бабы с бумагами, мужики с нарядами, пахло махоркой и мокрыми валенками. Матрёна вошла с ребёнком на руках, и все обернулись.
— О, Матрёна с подкидышем явилась! — крикнул кто-то из угла.
Она не ответила, прошла к столу секретаря. За столом сидела Клавдия Степановна, пожилая женщина в очках, строгая, но справедливая.
— Здравствуй, Матрёна, — сказала она. — Садись. Документы принесла?
— Здравствуйте, Клавдия Степановна. Принесла. Паспорт свой, справку из райсобеса.
— Давай сюда.
Клавдия Степановна долго изучала бумаги, сверяла печати, что-то записывала в толстую книгу. Матрёна сидела тихо, прижимая к себе Николку, и боялась дышать.
— Значит, опека временная, — сказала наконец Клавдия Степановна. — На год. Через год приедут проверять. Если всё хорошо — сможешь усыновить официально.
— Хорошо, Клавдия Степановна.
— Имя ребёнку дала?
— Дала. Николай.
— По батюшке?
Матрёна задумалась. Отец неизвестен, в бумагах пусто.
— А можно просто Николай? — спросила она. — Без отчества пока?
— Можно, — кивнула Клавдия Степановна. — В свидетельстве так и запишем: Николай, мать — Матрёна Петровна, а отец — прочерк. Потом, если захочешь, сможешь отчество дать — Николаевич, в честь деда.
— Хорошо, — улыбнулась Матрёна. — Пусть будет Николаевич. Дед хороший был, пусть внук его имя носит.
Клавдия Степановна заполнила бумаги, поставила печать, протянула Матрёне свидетельство о рождении.
— Держи. Теперь он твой по документам. Временный, но твой.
Матрёна взяла бумагу, посмотрела на неё и снова заплакала.
— Спасибо, Клавдия Степановна. Век не забуду.
— Иди уже, — махнула рукой та. — Дома плакать будешь. А тут люди.
Матрёна вышла на крыльцо, прижала Николку к груди и долго стояла, глядя на серое небо, на мокрые крыши, на грязь под ногами. И всё это казалось ей красивым.
— Сыночек, — шепнула она. — Ты теперь настоящий. Николка ты мой.
Мальчик спал, убаюканный дорогой.
***
Но в деревне не все были рады.
В тот же день, когда Матрёна вернулась из сельсовета, к ней пришла Варвара — телятница, вездесущая и любопытная. С ней пришли ещё две бабы — Клавка-почтальонша и Нинка-повариха.
— Матрёна, — начала Варвара без предисловий. — А ты искать не пробовала, кто дитё подкинул?
Матрёна насторожилась.
— Как искать?
— А так. По деревням поспрашивать, может, кто рожал недавно. Может, девка какая согрешила да сбагрила. А ты тут сидишь, радуешься, а она, может, убивается где-то.
Матрёна молчала. Она об этом не думала. Вернее, думала, но гнала мысли прочь.
— И что ты предлагаешь? — спросила она.
— А давай поищем, — встряла Клавка-почтальонша. — Я по почте всё знаю, кто куда письма пишет. Может, кто справки запрашивал, или врача вызывал тайком.
— Думаете, найдём? — сомневалась Матрёна.
— А почему нет? — Нинка-повариха упёрла руки в бока. — Деревня у нас небольшая, все на виду. Если кто рожал — не скроешься. Давай, Матрёна, мы поможем. По-бабьи, по-соседски.
Матрёна посмотрела на Николку. Тот спал, поджав кулачки к подбородку.
— А если найдём? — спросила она тихо. — Что тогда? Отдавать?
Бабы переглянулись.
— Ну, это уж как она захочет, — осторожно сказала Варвара. — Может, она не со зла, а с горя. Может, сил нет растить. А ты бы помогла, чем могла.
— Я бы помогла, — кивнула Матрёна. — Только... только он уже мой. Я его полюбила, Варвара. Понимаешь? Как родного.
— Понимаю, — вздохнула та. — Но мать — она мать. Кровь не вода. Может, она тоже любит и мучается.
Матрёна долго молчала. Потом решилась:
— Хорошо. Давайте искать.
***
И начались поиски.
Клавка-почтальонша первым делом проверила все письма за последний месяц. Никаких запросов о родах, никаких вызовов врачей.
Нинка-повариха опросила всех баб в столовой и на ферме. Никто ничего не знал. Только одна старуха, баба Паша, вспомнила, что месяца три назад приезжала к ней племянница из соседней деревни, вроде бы худая была, бледная, но тогда не придали значения.
Варвара взялась объезжать окрестные деревни. Моталась на попутках, ходила пешком, спрашивала, высматривала. Вернулась через неделю уставшая, злая.
— Никто ничего не знает. Или знать не хотят. Говорят, не было у нас никаких рожениц. Всё тихо.
Матрёна слушала и не знала, радоваться или огорчаться.
— Может, и не надо, — сказала она тихо. — Может, сама судьба так решила.
— А может, издалека привезли, — предположила Клавка. — На поезде, например. Или из города.
— Из города? — удивилась Нинка. — А чего городской дитё в деревню везти? Там детдомов полно.
— Ну, не знаю, — пожала плечами Клавка. — Всяко бывает.
Они сидели у Матрёны на кухне, пили чай, смотрели на спящего Николку. Мальчик рос, набирался сил, щёчки округлились, глазки стали яснее.
— Хороший растёт, — сказала Варвара. — Ты молодец, Матрёна. Не пропадёшь.
— А я и не пропаду, — улыбнулась та. — Теперь я не одна.
***
Через две недели в избу пришёл участковый дядя Миша.
— Матрёна, — сказал он, снимая фуражку. — Есть разговор.
Она сразу напряглась. Дядя Миша просто так не приходит.
— Случилось что?
— Да нет, не случилось. — Он сел на лавку, вздохнул. — По поводу поисков твоих. Ты это... прекращай.
— Почему? — удивилась Матрёна.
— Потому что бесполезно. Я в районе запросил, во всех окрестных деревнях наших ребята спрашивали. Никто ребёнка не терял. Никто о пропаже не заявлял. Понимаешь?
Матрёна молчала.
— Если б мать нашлась, она бы в милицию пришла. А раз не пришла — значит, не хочет, чтоб нашли. Или не может. Всякое бывает.
— И что теперь?
— А теперь ничего, — дядя Миша развёл руками. — Живи спокойно. Расти ребёнка. Он твой теперь по документам, временно, но твой. А через год, если всё хорошо будет, и совсем твоим станет.
Матрёна посмотрела на Николку. Тот лежал в ящике, рассматривал свои пальчики и гулил.
— А если она потом объявится? — спросила тихо.
— Не объявится, — твёрдо сказал дядя Миша. — Если б хотела объявиться, давно бы объявилась. А так... значит, не судьба. Ты его не бросай, Матрёна. Ты ему мать теперь.
— Я и не брошу, — ответила она. — Ни за что.
***
После ухода участкового Матрёна долго сидела у окна. За окном моросил дождь, осенний, мелкий, бесконечный. В избе было тепло, пахло молоком и чистыми пелёнками.
Она взяла Николку на руки, прижала к груди.
— Слышишь, сынок? — шепнула она. — Никто тебя не ищет. Никому ты, кроме меня, не нужен. А мне нужен. Очень.
Николка смотрел на неё ясными глазками и улыбался.
— Значит, будем жить вдвоём. Ты и я. А там, глядишь, и Бог кого пошлёт — может, братика или сестричку. А может, и нет. Но ты у меня теперь есть. И это главное.
Она поцеловала его в тёплую макушку и заплакала. В который раз за эти дни. Но слёзы были светлые, благодарные.
— Спасибо тебе, Господи, — шептала она. — Спасибо за такое счастье. Недостойна я, а ты дал.
За окном догорал серый осенний день. Впереди была зима, холодная, долгая. А в избе было тепло. И пахло молоком. И тихо посапывал ребёнок.
И это был самый счастливый день в её жизни.
***
Зима в тот год пришла рано — ударила в ноябре морозами, засыпала деревню снегом по самые окна. Матрёна радовалась: снег — значит, теплее. В избе печка гудит, дрова сухие трещат, а на улице пусть хоть светопреставление.
Николка рос не по дням, а по часам. К двум месяцам он уже уверенно держал голову, к трём — переворачивался на животик и пытался ползти, смешно перебирая ручками и ножками. Матрёна смотрела на него и не могла наглядеться.
— Ну надо же, — говорила она бабе Нюре, которая заходила каждый день проведать. — Растёт, как на дрожжах. Скоро, поди, бегать начнёт.
— Не скоро, — смеялась Нюра. — До беганья ещё год. А пока пелёнки стирай. Вон их сколько накопилось.
Пелёнок действительно не хватало. Матрёна изрезала все старые простыни, наволочки, даже пододеяльник пустила на тряпки. Стирала каждый день, развешивала на верёвках вокруг печки, и в избе всегда пахло влажным тряпьём и кипячёным молоком.
В декабре случилась беда: у Николки поднялась температура.
Матрёна проснулась ночью от того, что ребёнок не плакал, а как-то жалобно скулил, тяжело дыша. Тронула лоб — горит.
— Господи, — зашептала она, крестясь. — Господи, помоги.
Метнулась к печи, поставила греть воду, намочила тряпку, приложила к голове. Николка дышал часто, с хрипом, глазки запали, губки пересохли.
— Сыночек, сыночек, — причитала Матрёна, меняя тряпки. — Только не болей, только не умирай.
К утру легче не стало. Матрёна, не раздумывая, замотала Николку в одеяло, накинула тулуп и побежала к фельдшеру.
Фельдшер, тётя Поля, жила в центре деревни. Матрёна влетела к ней, запыхавшаяся, перепуганная.
— Тётя Поля! Помогите! Ребёнок горит!
Тётя Поля, пожилая женщина в очках, забрала у неё Николку, развернула, послушала грудку, посмотрела горлышко.
— Бронхит, — сказала коротко. — Неделю поить отваром, горчичники ставить, ноги парить. Если завтра хуже будет — в район везти.
— А вылечится? — Матрёна смотрела на неё с ужасом.
— Должен, — тётя Поля вздохнула. — Ты, Матрёна, не бойся. Дети болеют. Главное — не запускать.
Она дала порошки, объяснила, как поить, как ставить горчичники. Матрёна слушала, запоминала, кивала.
Домой шла бегом, прижимая Николку к груди. Мороз щипал щёки, ветер задувал под тулуп, но она ничего не чувствовала. Только бы успеть. Только бы спасти.
***
Неделю Матрёна не спала. Сидела у ящика, меняла тряпки, поила отваром, ставила горчичники, молилась. Нюра приносила еду, забирала стирку, помогала чем могла. Варвара забегала, качала головой:
— Ох, Матрёна, ты себя убьёшь так. Позови кого, пусть подменят.
— Не надо, — отвечала Матрёна. — Я сама. Он мой.
На седьмой день температура спала. Николка открыл глаза, посмотрел на неё осмысленно, впервые по-настоящему, и улыбнулся.
— Ма-а-а, — сказал вдруг.
Матрёна замерла.
— Что?
— Ма-а-а, — повторил Николка, протягивая к ней ручки.
У Матрёны подкосились ноги. Она села на пол, прижала его к себе и заплакала. В который раз за эту неделю — но теперь от счастья.
— Сыночек, — шептала она. — Сыночек мой родной. Живой. И говорить начал. Мама... мама...
Нюра, зашедшая в этот момент, застала их в обнимку на полу. Всплеснула руками:
— Ну, слава тебе Господи! Выкарабкался!
— Ма..., — снова сказал Николка и ткнулся носом Матрёне в щёку.
— Слышишь, Нюра? — сквозь слёзы улыбалась Матрёна. — Мамой назвал.
— Слышу, — Нюра утирала глаза концом платка. — Значит, твой. Совсем твой.
***
К Новому году Николка окончательно поправился. Округлился, порозовел, начал гулить вовсю, хватал всё, что под руку попадётся, и тащил в рот.
Матрёна сбилась с ног, но была счастлива. Впервые за много лет она встречала праздник не одна. На ёлку денег не было, но она нарезала бумажных снежинок, наклеила на окна, поставила в угол небольшую ветку, украсила её старыми игрушками, что от матери остались.
— Смотри, Коленька, — показывала она. — Это ёлка. Красиво, правда?
Николка смотрел на снежинки, на огоньки от керосинки, на маму, и улыбался.
В двенадцать часов пришли гости. Нюра с пирогами, Варвара с соленьями, Клавка-почтальонша с бутылкой самогона. Уселись за стол, выпили за Новый год, за счастье, за Николку.
— Ну, Матрёна, — сказала Варвара, — смотри, какой парень растёт. Красавец. Весь в тебя.
— В меня? — засмеялась Матрёна. — Да он на меня и не похож вовсе.
— А душа — твоя, — твёрдо сказала Нюра. — Ты его выходила, вынянчила. Значит, твой.
Николка спал в ящике, подложив кулачок под щёку, и ему снилось что-то хорошее.
***
В конце января пришло письмо из района. Матрёна долго не решалась его открыть — думала, с проверкой или что похуже. Но оказалось — приглашение на комиссию. Полугодовая отчётность.
Она собралась, приоделась, Николку оставила на Нюру и поехала в район.
В собесе её встретила та самая женщина в сером костюме — заведующая. Посмотрела бумаги, справки от фельдшера, характеристику от председателя, кивнула.
— Хорошо идёте, Матрёна Петровна. Ребёнок здоров, уход хороший, условия нормальные. Так держать.
— Спасибо, — поклонилась Матрёна.
— Через полгода приедем с проверкой на место. Если всё будет так же — будем готовить документы на усыновление.
Матрёна вышла из собеса, села на лавочку и долго сидела, глядя на серое зимнее небо. На душе было светло и тревожно одновременно. С одной стороны — всё хорошо, всё правильно. С другой — а вдруг что-то случится? Вдруг найдётся та, первая мать? Вдруг передумает?
— Господи, — прошептала она. — Не дай отнять. Не дай.
Вернулась домой затемно. Нюра ждала с ужином, Николка проснулся и гулил в ящике.
— Ну как? — спросила Нюра.
— Нормально, — улыбнулась Матрёна. — Хвалят. Через полгода усыновление.
— Слава тебе Господи! — перекрестилась Нюра. — Значит, всё хорошо.
Матрёна взяла Николку на руки, прижала к себе.
— Слышишь, сынок? — шепнула она. — Скоро ты совсем мой будешь. По всем бумагам.
Николка смотрел на неё и улыбался.
***
Февраль выдался морозный, но солнечный. Матрёна выходила с Николкой на крыльцо — дышать, закаляться. Закутывала его в одеяло, садилась на лавочку, и они смотрели на белые поля, на синее небо, на редких прохожих.
— Смотри, Коленька, — показывала она. — Снег. Белый-белый. А это ворона летит. Кар-кар.
Николка тянул ручки к снегу, пытался поймать снежинки, смеялся.
Однажды мимо проходил председатель Филимон Савельич. Увидел их, остановился.
— Здорова, Матрёна. Как дитё?
— Здоров, Филимон Савельич. Растёт.
— Вижу, — председатель подошёл ближе, заглянул в свёрток. — Крепкий парень будет. Ну, гляди, Матрёна. Чтоб не болел.
— Постараюсь.
Председатель постоял, потоптался, потом сказал:
— Ты это... ты не думай, что я против. Я тогда, в первый день, может, погорячился. Думал, как лучше. А теперь вижу — хорошо у тебя. По-людски.
Матрёна удивилась.
— Спасибо, Филимон Савельич.
— Ладно, бывай. — Он махнул рукой и пошёл дальше, проваливаясь в снег.
Матрёна смотрела ему вслед и думала: всё меняется. Даже председатель. Даже люди.
***
К весне Николка научился сидеть. Сидел в ящике, обложенный подушками, и с важным видом рассматривал игрушки — деревянных лошадок, тряпичных кукол, погремушки, которые надавали соседи.
Матрёна уже не представляла жизни без него. Просыпалась — и первым делом смотрела на ящик. Засыпала — и последней мыслью было: всё ли с ним хорошо.
Однажды ночью ей приснился сон. Будто идёт она по полю, а вокруг рожь колосится, высокая, золотая. И Николка бежит впереди, большой уже, лет пяти, смеётся, зовёт: «Мама, мама, догоняй!». А она бежит и не может догнать, и так легко на душе, так радостно.
Проснулась — а он рядом, в ящике, посапывает. И такая благодать на сердце, что слов нет.
— Сыночек, — шепнула она в темноту. — Спасибо, что ты есть.
За окном таял снег. Капало с крыш, звенело, пело. Весна подступала.
А в избе было тепло. И пахло молоком. И тихо посапывал ребёнок.
И жизнь продолжалась.
Продолжение следует ...