Осень в том году выдалась долгая, тягучая. Дожди начались ещё в августе и лили не переставая, размыли дороги, сгноили сено, превратили поля в непролазное месиво. Бабы во дворах судачили: «Господи, за что нам это? Хлеба не убрали, картошка в грязи сгниёт, зима голодная будет».
Матрёна слушала эти разговоры и молчала. Ей терять было нечего.
Она жила одна на краю деревни, в старой избе, где ещё отец с матерью жили, а после их смерти осталась одна-одинёшенька. Мужа у неё не было — война забрала всех женихов. Кто уцелел, тех поразобрали девки помоложе да поздоровее. А она осталась. Так и жила — тридцать седьмой год пошёл, а всё одна.
Работала на ферме, доила коров, таскала бидоны, чистила стойла. Домой приходила затемно, топила печь, варила картошку, сидела у окна и смотрела в темноту. Соседки уже привыкли к ней, не трогали. Жалели вроде, но жалость та была горькая, пополам с презрением: «Вековуха, ни мужа, ни детей, одна как перст».
Матрёна не обижалась. Привыкла.
***
В тот вечер дождь лил как из ведра.
Она вернулась с фермы промокшая до нитки, еле разулась у порога — пальцы не слушались, ноги заледенели. Зажгла керосинку, поставила чайник, присела на табурет, обхватила себя руками.
За окном выл ветер, стучал ставнями, бросал в стёкла пригоршни дождя. Где-то далеко громыхнуло — осенняя гроза, редкость в эту пору. Матрёна перекрестилась на всякий случай.
И вдруг сквозь шум дождя ей почудилось — плачет кто-то.
Сначала подумала: показалось. Ветер в трубе играет. Но звук повторился — тоненький, жалобный, совсем рядом.
Она встала, прислушалась. Сердце забилось часто-часто.
— Господи, — прошептала.
Накинула телогрейку, вышла на крыльцо. Дождь хлестал по лицу, по рукам. Она сощурилась, вгляделась в темноту.
На крыльце, под навесом, лежал свёрток.
Матрёна замерла. Потом шагнула ближе, наклонилась. Старый ватник, замотанный в несколько слоёв. Изнутри доносилось тонкое, жалобное поскуливание.
Она подхватила свёрток, прижала к груди и кинулась в избу.
***
В тепле, при свете керосинки, она развернула ватник. И ахнула.
Там лежал младенец. Крошечный, сморщенный, с синеватым личиком. Глазки закрыты, губки дрожат. Он почти не плакал — только всхлипывал слабо, как котёнок.
Матрёна смотрела на него и не верила своим глазам.
Кто? Зачем? Откуда?
Наскоро осмотрела — мальчик. Пуповина завязана кое-как, видно, сами рожали, без врачей. На тельце — тонкая рубашонка, застиранная, латаная-перелатаная. Ни записки, ничего.
— Господи Иисусе, — зашептала она, крестясь. — Что ж это такое? Кто ж тебя, маленький, бросил?
Мальчик открыл глаза. Мутные, новорождённые, они смотрели куда-то в пустоту, не видя, не понимая. И вдруг заплакал — громко, требовательно, на весь дом.
У Матрёны сердце перевернулось.
— Есть хочешь, маленький? — засуетилась она. — Сейчас, сейчас, погоди, родненький.
Метнулась к печи, налила тёплого молока, но чем кормить? Соски нет, бутылки нет. Вспомнила: у соседки, бабы Нюры, дети маленькие, должна быть детская бутылочка.
— Погоди, милый, я мигом.
Накинула телогрейку прямо на плечи, выскочила под дождь. Прибежала к соседке, заколотила в дверь.
— Нюра! Нюра, открой!
За дверью зашлёпали шаги, загремел засов. На пороге появилась баба Нюра, заспанная, в ночной рубахе, с керосиновой лампой в руке.
— Матрёна? Ты чего в такую ночь? Случилось что?
— Нюра, дай бутылочку! Детскую, с соской! У тебя ж от своих остались!
— Чего? — Нюра вытаращила глаза. — Зачем тебе детская бутылка?
— Ребёнок у меня! — выпалила Матрёна. — Младенец! Подкинули! Есть хочет, а кормить нечем!
Нюра перекрестилась:
— Господи, спаси и сохрани... Как так дитё?
— Потом! Дай бутылку, скорей!
Нюра метнулась в избу, загремела посудой. Вернулась с бутылочкой — стеклянной, с резиновой соской, ещё хорошей.
— На, держи. Только прокипяти сначала.
— Спасибо, Нюра, век не забуду! — Матрёна схватила бутылку и побежала обратно под дождь.
Дома мальчик уже не плакал, только хрипел слабо, обессиленно. Матрёна быстро сполоснула бутылку кипятком, налила тёплого молока, приложила соску к губам. Малыш захватил сразу, жадно, часто зачмокал.
— Ешь, ешь, родненький, — шептала она, и слёзы текли по щекам. — Хороший мой, маленький...
***
Утром дождь кончился. Выглянуло солнце, робкое, осеннее, но такое долгожданное. Матрёна не спала всю ночь. Просидела над мальчиком, кормила, меняла пелёнки (нарезала старые простыни), баюкала, пела песни, какие сама помнила с детства.
Ребёнок уснул только под утро, сытый, согревшийся. Она положила его в ящик из-под картошки, застеленный старым одеялом, и смотрела, смотрела, не могла насмотреться.
Крошечные пальчики, ноготки как семечки, носик пуговкой, и ушки, такие смешные, прижатые к голове.
— Господи, — шептала она. — Спасибо тебе. Спасибо.
А потом пришла баба Нюра.
Вошла без стука, как своя, оглядела избу, увидела ящик с младенцем, подошла, заглянула.
— И взаправду дитё, — покачала головой. — Мальчик?
— Мальчик.
— Чей же?
— Не знаю. Ночью подкинули. Ни записки, ничего.
Нюра помолчала, потом вздохнула тяжело.
— И что делать думаешь?
— Оставлю, — твёрдо сказала Матрёна.
— Как оставишь? — удивилась Нюра. — Ты ж не замужем, одна. А документы? А прописка? А в сельсовете что скажут?
— А мне плевать.
— Матрёна, ты опомнись. По закону — надо в детдом сдать. Там его оформят, врачи посмотрят, а тут... Чем кормить будешь?
— Корова же есть,прокормлю...
— А пелёнки? А одежда? А зимой что?
— Люди помогут. Ты поможешь, Нюра.
Нюра смотрела на неё и видела в глазах подруги такое, чего раньше не замечала. Свет какой-то. Или безумие.
— Ты пойми, — мягче сказала она. — В детдоме ему лучше будет. Там врачи, воспитатели, школа потом. А ты... ты ж одна, сил нет, здоровья нет. Как вырастишь?
— А другие как-то растят, — упрямо ответила Матрёна. — И я выращу. Не отдам.
Нюра вздохнула, махнула рукой.
— Дело твоё. Только председателю всё равно сообщат. Сама знаешь, у нас каждая собака всё знает. Придут, заберут.
— Пусть приходят, — Матрёна подошла к ящику, поправила одеяльце. — Я не отдам.
***
К обеду в избе уже толпился народ.
Первой прибежала Варвара, телятница, — вездесущая, любопытная, с вытаращенными глазами.
— Покажи! Покажи, кого подкинули!
Матрёна нехотя показала. Варвара всплеснула руками:
— Ой, глядите, люди, какой хорошенький! И чей же, интересно? Может, из соседней деревни? Или проезжие какие бросили?
— Не знаю, — сухо отвечала Матрёна.
— А ты его себе оставить хочешь?
— Хочу.
— Ну, мать, — Варвара присвистнула. — Ты с ума сошла. Кто ж тебе разрешит? Ты ж не замужем, колхозница простая. Не положено.
— А кому положено? — тихо спросила Матрёна. — Тем, кто своих бросает? Или тем, кто в детдомах их морят?
Варвара поперхнулась, замолчала.
Подошли другие бабы — Манька, Дарья, старая тётя Груня. Все смотрели, охали, качали головами. Кто жалел, кто осуждал, кто просто любопытствовал.
— Сдай в детдом, Матрёна, — сказала тётя Груня. — Там ему лучше будет. А себе только сердце надорвёшь.
— Сердце у меня не надорвётся, — ответила Матрёна. — Оно у меня давно ноет. А теперь... теперь отлегло.
Она смотрела на мальчика, и бабы видели, что с ней происходит что-то необъяснимое. Будто зажглась она изнутри.
— Чудеса, — прошептала Манька. — Прямо Мадонна с младенцем.
— Типун тебе на язык, — одёрнула её Дарья. — Кака така Мадонна? Баба наша, деревенская. Просто дитё пожалела.
Но все чувствовали: что-то тут не так. Что-то большее, чем просто жалость.
***
Вечером пришёл председатель, Филимон Савельич.
Мужик грузный, с красным лицом и тяжёлым взглядом, он с порога заявил:
— Где подкидыш?
— Здесь, — Матрёна встала перед ящиком, заслонила собой.
— Покажи.
Она отошла. Председатель наклонился, посмотрел, хмыкнул.
— Живой?
— Живой. Ест, спит.
— Документы есть?
— Нет.
— Ясно. — Он выпрямился, посмотрел на Матрёну. — Значит так. Завтра оформляем в детдом. Я позвоню в район, приедут, заберут. А ты пока пригляди. Чтоб не помер.
— Не отдам, — сказала Матрёна тихо, но твёрдо.
Председатель удивился.
— Чего?
— Не отдам, говорю. Мой он теперь.
Филимон Савельич опешил. Посмотрел на неё, на баб, на Нюру.
— Ты что, с ума сошла, Матрёна? Какая ты мать? Ты одна, без мужа.. Чем кормить будешь? Чем одевать?
— А чем другие кормят? — она подняла на него глаза. — Руками, Филимон Савельич. Работой. У меня руки есть, спина есть, молоко есть. Выращу.
— Да кто ж тебе разрешит? — председатель начал закипать. — По закону — беспризорников в детдом! А ты... ты что ж, закон нарушать?
— Закон — людям помогать, — ответила Матрёна. — А не детей у матерей отнимать.
Председатель побагровел.
— Да какая ты мать? Ты ему кто? Никто! Чужая тётка!
Матрёна подошла к ящику, взяла мальчика на руки, прижала к груди. И посмотрела на председателя так, что тот попятился.
— Я ему теперь мать, — сказала она. — Потому что Бог дал. А вы, Филимон Савельич, если хотите ребёнка погубить, пусть у вас совесть спросит. У меня спросить нечего.
В избе стало тихо. Все смотрели на неё — на эту старую деву, вековуху, которая вдруг превратилась в волчицу, защищающую детёныша.
Председатель открыл рот, закрыл, махнул рукой.
— Завтра приедет комиссия. Разбирайтесь сами.
И вышел, хлопнув дверью.
***
Ночью Матрёна не спала. Сидела у ящика, смотрела на спящего мальчика, гладила по головке, слушала его дыхание.
За окном снова начинался дождь. Тихий, осенний, бесконечный. Но в избе было тепло, и пахло молоком, и было у неё теперь ради кого жить.
— Сыночек, — шептала она. — Сыночек мой родной. Не отдам я тебя. Никому не отдам. Пусть приходят, пусть забирают, а я не отдам. Ты теперь моя кровиночка.
Мальчик пошевелился во сне, чмокнул губами и затих.
А Матрёна смотрела на него и впервые за много-много лет чувствовала, что сердце её больше не ноет. Оно поёт.
***
Утром пришла комиссия. Из района. Трое: мужчина в очках, строгая женщина в сером костюме и участковый, дядя Миша, свой, деревенский.
Матрёна встретила их на пороге. Спокойная, собранная, с младенцем на руках.
— Здравствуйте, — сказала.
— Здравствуйте, гражданка, — строгая женщина оглядела её с головы до ног. — Мы по поводу подкидыша. Пройдёмте?
— Проходите.
Они вошли, осмотрелись. Изба бедная, но чистая. Печь топлена, пахнет хлебом. Младенец чистый, в сухих пелёнках, спит в ящике, укрытый одеяльцем. Рядом на столе — детская бутылочка, вымытая, приготовленная к кормлению.
Строгая женщина подошла к ящику, посмотрела на малыша. Лицо её чуть смягчилось.
— Сколько ему?
— Дня три, не больше. Пуповина ещё не отсохла.
— Чем кормите?
— Молоком коровьим. Развожу чуть, тёпленькое даю. Ест хорошо.
— А сами как? Здоровы?
— Здорова. Никогда не болела.
Женщина отошла, переглянулась с коллегами.
— Гражданка, — сказал мужчина. — Вы понимаете, что это незаконно? Оставление ребёнка без оформления. Мы должны забрать его в детдом.
— Не отдам, — сказала Матрёна.
— Это не вы решаете. Это закон.
— А я говорю — не отдам. — Она шагнула к ящику, заслонила собой. — Хотите забрать — через меня перешагните.
Участковый дядя Миша кашлянул в кулак.
— Товарищи, может, поговорим? — предложил он миролюбиво. — Матрёна Петровна у нас человек хороший, работящий. Никогда не пила, не гуляла, не воровала. Может, и впрямь оформить как-то?
— Как оформить? — удивилась строгая женщина. — Она одинокая, не замужем. Какая из неё мать?
— А такая, — дядя Миша развёл руками. — Которая дитё пожалела. Вы посмотрите, как она за ним ходит. Чисто, сытно, тепло. . А в детдоме... Сами знаете, что в детдомах. Нехватка всего, персонала нет, дети как трава растут.
Женщина в сером задумалась. Подошла к окну, постояла, глядя на дождь.
— Гражданка, — сказала она, не оборачиваясь. — А если мы оформим временную опеку? На испытательный срок? Будете приходить, отмечаться, отчитываться. Если всё будет хорошо — через год сможете усыновить официально.
Матрёна не верила своим ушам.
— А можно?
— Можно, — женщина обернулась. — Я заведующая райсобесом. У меня есть полномочия. Но смотрите: если что не так — заберём сразу.
Матрёна опустилась на колени.
— Спасибо вам, — сказала. — Век благодарить буду.
— Встаньте, — смутилась женщина. — Не надо на колени. Просто... просто будьте ему хорошей матерью. Он же ни в чём не виноват, что его бросили.
— Буду, — твёрдо сказала Матрёна. — Самой лучшей.
Комиссия уехала. Дядя Миша задержался на крыльце, покурил.
— Ну, Матрёна, — сказал он. — Повезло тебе. И ему повезло. Ты уж старайся.
— Постараюсь, Миша. Спасибо тебе.
— Не за что. — Он затушил папиросу, пошёл под дождь.
А Матрёна вернулась в избу, подошла к ящику. Мальчик проснулся, смотрел на неё мутными глазками, шевелил губами.
— Сыночек, — сказала она. — Жить будем. Слышишь? Жить будем.
За окном лил дождь, осенний, холодный, бесконечный. А в избе было тепло. И пахло молоком. И тихо плакал младенец, требуя еды.
И это был самый счастливый день в её жизни.
Продолжение следует ...