РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Третий день после гибели Тимофея они пробирались предгорьями Урала.
Лошади шли тяжело — дорога здесь, если это можно было назвать дорогой, петляла между замшелых валунов, то поднимаясь на крутые увалы, то ныряя в распадки, где снег лежал глубокий и рыхлый.
Кирьян правил первой подводой, Маруся сидела рядом, кутаясь в несколько платков, а Дарья — на второй, одна.
Она привыкла уже к одиночеству на этой подводе.
Там, где совсем недавно сидел Тимофеев, привалившись к ней плечом, теперь лежали узлы да поклажа.
Она не позволяла себе плакать днём — только ночью, в темноте, когда никто не видел, давилась слезами в тулуп, чтобы не разбудить стариков.
Горы приближались с каждым часом.
Урал вставал перед ними тёмной, суровой стеной. Вершины его, покрытые лесом, уходили в низкие облака, и казалось, что нет такой силы, которая могла бы заставить эти горы расступиться.
Но Кирьян говорил — есть перевалы. Люди ходили. И они пройдут.
К вечеру третьего дня они остановились на ночлег в небольшой ложбине, защищённой от ветра скальным выступом. Кирьян нарубил лапника, Маруся развела костёр, достала остатки припасов — сухари да горсть пшена.
— Последнее, — вздохнула она. — Завтра надо бы дичи добыть. А то с голоду помрём.
— Завтра к людям выйдем, — сказал Кирьян, вглядываясь в темнеющее небо. — Должны быть тут зимовья, охотничьи. А может, и деревни.
— А если опять... — Маруся не договорила.
— А если опять, — жёстко ответил Кирьян, — то будем прорываться. Или погибать. Третьего не дано.
Дарья сидела у костра, глядя на огонь, и вдруг насторожилась. Лошади, привязанные неподалёку, всхрапнули, забеспокоились, забили копытами.
— Там кто-то есть, — тихо сказала она, вскидывая руку.
Кирьян мгновенно схватил топор, Маруся замерла, прижимаясь к мужу. Дарья вглядывалась в темноту, откуда доносился странный звук — хруст снега, тяжёлое дыхание, а потом — лошадиное ржание.
Из-за скалы показалась лошадь.
Она была худая, измождённая, с окровавленным боком — видно, напоролась на сук или поранилась о камень. Лошадь шла шатаясь, едва переставляя ноги, и тащила за собой волокушу, на которой лежал человек.
— Господи Иисусе, — перекрестилась Маруся.
Кирьян шагнул вперёд, сжимая топор. Но человек на волокуше зашевелился, приподнял голову, и в свете костра они увидели лицо — молодое, красивое, но страшно бледное, с запёкшейся кровью на виске.
— Помогите, — прохрипел он. — Ради Христа.
***
Вдвоём с Кирьяном они стащили его с волокуши, уложили на лапник у костра.
Маруся, кряхтя, стащила с него шинель — офицерскую, с погонами, но без знаков различия, словно их наспех содрали. Под шинелью оказалась гимнастёрка, тоже перепачканная кровью.
— Живой, — выдохнул Кирьян, пощупав пульс. — Только раненый. И замёрз совсем.
Маруся метнулась к котлу с горячей водой, Дарья достала чистые тряпки из узла.
Вдвоём они обмыли рану на голове — глубокая, но, кажется, не смертельная, — перевязали, укутали раненого тулупом, влили в рот горячего взвара.
Он пришёл в себя не сразу.
Лежал с закрытыми глазами, тяжело дышал, вздрагивал всем телом. А когда очнулся, первым делом схватился за пояс, где должна была быть кобура.
— Не ищи, — спокойно сказал Кирьян. — Оружие твоё рядом, в сохранности. Мы не мародёры.
Раненый приподнялся на локте, оглядел их мутными глазами. Потом перевёл взгляд на лошадь, которая стояла тут же, понурив голову.
— Зорька... — прошептал он. — Довела-таки, умница.
— Кто ты такой будешь? — спросил Кирьян, присаживаясь рядом. Голос его был настороженным, но не враждебным.
Человек помолчал, собираясь с силами, потом сел, привалившись спиной к скале. В свете костра лицо его казалось высеченным из камня — тонкое, благородное, с прямым носом и твёрдой линией губ. Глаза, глубоко посаженные, смотрели устало, но ясно.
— Платонов, — ответил он негромко. — Антон Николаевич Платонов. Штабс-капитан... бывший.
— Бывший — это хорошо, — усмехнулся Кирьян. — Бывших тут много. А куда путь держишь?
— Туда же, куда и вы, — Платонов кивнул в сторону гор. — За Урал. Подальше от этой... новой власти.
Он говорил с той особенной, чуть старомодной вежливостью, которая выдавала образованного человека, привыкшего к другому обществу. Но в голосе его не было высокомерия — только усталость и горечь.
— Что случилось-то? — спросила Маруся, протягивая ему кружку с горячим.
Платонов взял кружку, обжёг пальцы, но не отпустил — грелся. Сделал глоток, другой, потом заговорил:
— Сбежал от своих.
Он замолчал, глядя в огонь.
— А неделю назад... — голос его дрогнул. — Приказали мне расстрельную команду возглавить. Крестьян, которые хлеб не сдали. Семьями. С детьми.
Дарья вздрогнула. Маруся перекрестилась.
— Я отказался, — продолжил Платонов. — Сказал, что я офицер, а не палач. А они... Они засмеялись. Сказали, что старые понятия теперь не в моде. Пригрозили трибуналом.
Он поднял глаза на Кирьяна.
— Ночью я ушёл. Забрал лошадь, винтовку, немного припасов. Уходил по лесам, петлял, чтобы следы запутать. А третьего дня наткнулся на заставу. Ихнюю.
Еле ушёл — лошадь поранили, меня по голове задело. Думал, конец. А Зорька вынесла. Шла по запаху, по чутью. На ваш костёр вышла.
Он погладил лошадь по морде, и та благодарно ткнулась ему в плечо.
— Вот и вся история, — закончил он. — Теперь вы знаете, кто я. Можете прогнать. Можете убить и забрать лошадь с оружием. Я слишком слаб, чтобы сопротивляться.
Кирьян долго молчал. Потом достал кисет, свернул цигарку, закурил.
— А с чего нам тебе верить? — спросил он наконец. — Может, ты засланный? Выслеживаешь таких, как мы?
Платонов посмотрел ему прямо в глаза.
— А с чего мне верить? — ответил он вопросом на вопрос. — Могли бы пристрелить меня, пока я без сознания был. Не пристрелили. Значит, не звери. А мне больше и надеяться не на кого. Мать у меня в Петрограде осталась, сестра. Не знаю, живы ли. Может, уже в тюрьме. Мне дойти надо. Выжить надо. Чтобы когда-нибудь... чтобы хоть узнать.
Наступила тишина. Только костёр потрескивал да ветер шумел в скалах.
Дарья смотрела на этого человека и вдруг поняла: он такой же, как они. Такой же потерянный, такой же испуганный, такой же одинокий. Только говорит красиво, по-городскому, и руки у него белые, офицерские. Но глаза — такие же, как у неё самой. Глаза человека, который видел смерть.
— Пусть остаётся, — сказала она вдруг.
Все обернулись к ней. Кирьян с удивлением, Маруся с испугом, Платонов — с надеждой.
— Что? — переспросил Кирьян.
— Пусть остаётся, — повторила Дарья твёрдо. — Нам люди нужны. Человек с ружьём, который стрелять умеет. И лошадь у него есть, не обуза. А вдруг опять погоня?
Она посмотрела на Платонова.
— Стрелять умеете?
— Умею, — кивнул тот. — И не только стрелять. По картам могу, по компасу. Языки знаю. Может, пригожусь.
— Вот видишь, — Дарья перевела взгляд на Кирьяна. — Пригодится.
Кирьян долго молчал, поглаживая бороду. Потом махнул рукой.
— Ладно. Оставайся. Но смотри, — он погрозил пальцем, — если что не так — сам понимаешь. Горы большие, пропастей в них много.
— Понимаю, — серьёзно ответил Платонов. — Спасибо. Век не забуду.
***
Ночью Дарья долго не могла уснуть.
Она лежала на лапнике, укрытая тулупом, и смотрела на звёзды. Рядом, шагах в десяти, сидел у костра Платонов — Кирьян разрешил ему караулить первую половину ночи, несмотря на рану.
Она смотрела на его силуэт, на то, как он сидит прямо, по-военному, даже ослабевший от потери крови, как поправляет дрова в костре, как поглядывает на звёзды — будто ищет в них дорогу. И думала о том, как странно устроена жизнь.
Ещё месяц назад она была одна, никому не нужная сирота. Потом её продали чужому мужику. Потом она бежала, теряла, хоронила мужа. И вот теперь — сидит в горах, под Уралом, с двумя стариками и чужим офицером, который тоже бежит от смерти.
Платонов вдруг обернулся, будто почувствовал её взгляд. На мгновение их глаза встретились — и в этом коротком взгляде было столько всего: и боль, и страх, и надежда, и что-то ещё, чему Дарья не могла подобрать названия.
Она отвернулась первой.
Уснула под утро, и спала без снов — впервые после смерти Тимофея.
****
Утром Платонов разбудил их запахом жареного мяса.
Рябчик, подстреленный из винтовки, жарился на прутиках над углями, и Маруся ахнула, перекрестилась:
— Господь послал! А мы уж думали, с голоду помирать.
— Невелика добыча, — усмехнулся Платонов. — Но на первое время хватит. А там, глядишь, и косулю встретим.
Завтракали все вместе, и впервые за много дней Дарья почувствовала, как тепло разливается по телу — не только от еды, но и от этого странного, неожиданного чувства общности. Они сидели вокруг костра, ели рябчика, пили чай из трав, и Кирьян даже пошутил разок — впервые после гибели сына.
— Хороший ты мужик, Антон Николаевич, — сказал он, довольно жуя. — Оставайся с нами до перевала. А там видно будет.
— Благодарю, — Платонов слегка поклонился. — До перевала — само собой. А там... Может, и дальше вместе пойдём? В Сибири земля большая, всем места хватит. И работа найдётся.
Кирьян посмотрел на него, на Дарью, на Марусю.
— Поживём — увидим, — ответил он уклончиво.
Но Дарья заметила, как он переглянулся с женой, и в этом взгляде было что-то новое — может быть, слабая, робкая надежда на то, что не всё ещё потеряно.
Тронулись дальше, когда солнце поднялось выше.
Платонов ехал на своей Зорьке, которая, отдохнув и подкормившись, заметно повеселела.
Он держался в седле прямо, несмотря на слабость, и то и дело оглядывал окрестности цепким, привычным взглядом.
— Тропа здесь старая, — сказал он, показывая на едва заметные следы под снегом. — Охотники ходили, ямщики. За ней — перевал Собачий. Опасное место, но если пройдём — за ним уже Сибирь.
— Сибирь, — повторила Дарья, и это слово прозвучало для неё теперь по-новому.
Раньше это было просто название, далёкое и пугающее. Теперь в нём слышалось что-то другое. Свобода. Надежда. Новая жизнь.
— А вы откуда сами, Антон Николаевич? — спросила она, когда они поравнялись.
Он посмотрел на неё внимательно, будто оценивая.
— Из Петрограда я родом, — ответил он. — Отец — инженер, мать — из дворянской семьи. Учился в кадетском корпусе, потом в военном училище. Война началась — ушёл на фронт. Георгий имел за храбрость.
— За что же вас так? — тихо спросила Дарья. — Если вы храбрый?
— За то, — Платонов усмехнулся горько, — что не захотел становиться палачом.
Они ехали молча, и Дарья думала о том, как мало знает о жизни. Оказывается, есть люди, которые могут отказаться стрелять в беззащитных. Есть люди, которые рискуют жизнью ради того, чтобы остаться людьми. Она никогда не встречала таких раньше.
— Спасибо вам, — вдруг сказала она. — За то, что не стали.
Платонов посмотрел на неё с удивлением, потом кивнул.
— Это вам спасибо, — ответил он. — За то, что приняли.
Они поднимались в горы, оставляя за спиной равнины, леса, прошлое. Впереди был перевал, за ним — неизвестность. И новый человек рядом, который, может быть, станет для них опорой. А может, принесёт новую беду.
Но сейчас, глядя на его прямую спину, на то, как уверенно он держится в седле, Дарья вдруг почувствовала: что-то меняется. Что-то важное. И, может быть, не зря судьба свела их на этой горной тропе.
— Дарья! — окликнул её Платонов, обернувшись. — Не отставайте. Там, за поворотом, перевал видно. А за перевалом — жизнь.
И она пришпорила лошадь, чувствуя, как внутри, в самом сердце, где ещё недавно была только чёрная пустота, загорается крошечный, слабый огонёк.
Надежда.
****
Перевал Собачий встретил их ветром — таким сильным, что, казалось, сшибёт с ног.
Дорога здесь шла по узкому карнизу, вырубленному в скале ещё неизвестно кем и когда. Слева вздымалась каменная стена, покрытая наледью и инеем, справа — обрыв, на дне которого темнел лес, похожий издали на мохнатую щётку. Лошади шли осторожно, прижимаясь к скале, и даже Платонов, привычный к опасностям, то и дело оглядывался, проверяя, не соскользнули ли сани в пропасть.
— Тут главное — не спешить, — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Лошади чуют дорогу, доверьтесь им!
Дарья доверялась. Она уже научилась чувствовать свою лошадь — гнедую кобылку, которую Кирьян запряг в её подводу. Животное шло ровно, ушами прядало, но не боялось — видно, привыкло к горным тропам за эти дни.
Впереди ехал Кирьян с Марусей. Старуха сидела ни жива ни мертва, вцепившись в борт, и только губы шевелились — молитву читала. Кирьян правил молча, лишь изредка покрикивал на лошадей, когда те начинали нервничать.
Платонов замыкал шествие на своей Зорьке. Он держался чуть поодаль, то и дело оглядываясь назад — туда, откуда они пришли. Дарья заметила это и вдруг поняла: он ждёт погони. Он знает, что она будет.
— Антон Николаевич! — крикнула она, когда ветер чуть стих. — Вы чего всё назад смотрите?
Он обернулся к ней, и лицо его было серьёзным, даже суровым.
— Следы, — ответил он коротко. — Мы их оставляем. Даже если ветер заметает, опытный следопыт прочтёт. А у них такие есть.
— Думаете, догонят?
— Не думаю, — Платонов покачал головой. — Знаю.
Они прошли перевал к вечеру.
Спуск оказался не легче подъёма — сани то и дело заносило на ледяных участках, приходилось притормаживать, а то и спешиваться и вести лошадей в поводу. Но когда они наконец выбрались на более-менее ровное место, заваленное снегом, но без смертельных обрывов, даже Маруся перекрестилась с облегчением.
— Слава тебе Господи, — выдохнула она. — Пронесло.
— Не пронесло, — тихо сказал Платонов, глядя назад.
Дарья обернулась.
Там, наверху, на фоне багрового закатного неба, чётко вырисовывались тёмные фигуры. Всадники. Много. Они стояли на самом гребне перевала и смотрели вниз, на беглецов.
— Господи, — ахнула Маруся. — Догнали...
— Гоните! — заорал Кирьян, хлестнув лошадей. — Гоните, пока не начали стрелять!
Но стрелять начали сразу.
Первая пуля взвизгнула где-то над головой, вторая выбила снег рядом с санями Дарьи. Лошади рванули, понесли, не разбирая дороги. Сани подпрыгивали на кочках, Дарья вцепилась в вожжи, пытаясь удержать обезумевших животных.
— В лес! — крикнул Платонов, пришпоривая Зорьку.
Лес чернел впереди, до него было ещё с версту, а пули свистели всё чаще. Одна ударила в сани Кирьяна, выбив щепку из борта. Маруся вскрикнула и пригнулась.
— Быстрее! — орал Кирьян. — Быстрее, ради Христа!
И вдруг лошадь под Платоновым всхрапнула и рухнула на бок.
Зорька.
Дарья закричала, увидев, как офицер вылетает из седла, кубарем катится по снегу, пытаясь укрыться за телом убитой лошади. Всадники наверху заорали, заулюлюкали — они поняли, что одна цель поражена.
— Стой! — закричала Дарья, натягивая вожжи. — Стой, там же он!
— Не смей! — заорал Кирьян. — Убьют!
Но Дарья уже разворачивала сани.
Она не думала. Просто не могла оставить его там, одного, под пулями. Этого чужого человека с офицерской выправкой и грустными глазами, который сказал ей утром: «Дарья, не отставайте».
Лошади не хотели поворачивать, они рвались к лесу, чуя опасность. Но Дарья хлестнула их, заставила подчиниться.
— Глупая! — услышала она крик Кирьяна. — Вернись!
Она не вернулась.
Когда она подлетела к месту, где лежал Платонов, тот уже поднялся на колени и стрелял из винтовки по всадникам на перевале. Двое или трое свалились — Дарья не считала. Главное, что он был жив.
— Запрыгивайте! — крикнула она, осаживая лошадей.
Платонов обернулся, и в глазах его мелькнуло такое изумление, будто он увидел призрака.
— С ума сошли? — заорал он. — Уезжайте!
— Запрыгивайте, кому говорю!
Он не стал спорить. Схватил винтовку, подбежал к саням и буквально перелетел через борт, упав рядом с Дарьей. Лошади рванули, едва не опрокинув сани.
— Куда вас понесло?! — крикнул он, хватая вожжи и помогая править. — Зачем вернулись?!
— Не знаю! — честно ответила Дарья, и слёзы, которых она не замечала, текли по её щекам, замерзая на ветру.
Платонов посмотрел на неё, и в глазах его было что-то такое, отчего у Дарьи перехватило дыхание.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Век не забуду.
Пули всё ещё свистели, но теперь они уходили в сторону — лошади набрали скорость, расстояние увеличивалось. Лес был уже близко, совсем близко...
И вдруг сзади раздался крик — не лошадиный, человечий, страшный.
Дарья обернулась.
Сани Кирьяна стояли на месте. Сам он сидел в сугробе, а Маруся... Маруся лежала поперёк саней, и даже издалека было видно тёмное пятно, расползающееся на её тулупе.
— Матушка! — закричала Дарья.
— Гоните! — рявкнул Платонов, выхватывая у неё вожжи. — Гоните к лесу, там остановимся!
— Там же она...
— Поможем, если сами живы будем!
Они влетели в лес, когда уже совсем стемнело. Платонов правил, Дарья только смотрела назад, туда, где остались сани Кирьяна с раненой Марусей.
— Стойте! — закричала она. — Надо вернуться!
— Вернёмся, — жёстко ответил Платонов. — Сейчас лошадей спрячем и вернёмся. Пешком. Верхом нас увидят.
Он загнал сани в густой ельник, набросал на них лапника, привязал лошадей. И они побежали назад — двое, проваливаясь в снег, задыхаясь от быстрого бега.
Кирьян сидел на снегу рядом с санями и держал Марусю за руку.
Старуха была бледная, как тот самый снег, на котором она лежала. Глаза её были открыты, но смотрели куда-то в небо, и губы шевелились — всё ещё молитву читала. На груди, на левом боку, расплывалось кровавое пятно.
— Мать, — хрипел Кирьян. — Мать, не смей, слышишь? Не смей...
— Жива? — Дарья упала на колени рядом.
— Дышит, — Платонов уже ощупывал рану, разрывая одежду. — Пуля навылет, кажется. Повезло. Но крови много потеряла.
Он достал из-за пазухи индивидуальный пакет — военный, свой — и принялся перевязывать. Руки его работали быстро, уверенно, хотя сам он едва держался на ногах после падения.
— Надо в лес, — сказал он, закончив. — Здесь нельзя. Увидят — добьют.
— Как? — Кирьян поднял на него мутные глаза. — Она же...
— На руках понесём. Сани в лесу, лошади есть. Донесём.
Он взвалил Марусю на плечи — легко, будто она ничего не весила, хотя сам был бледен и шатался. Кирьян подхватил её ноги, Дарья побежала вперёд, показывая дорогу к спрятанным саням.
Так они и шли — медленно, тяжело, задыхаясь. А сзади, на перевале, всё ещё маячили тёмные фигуры всадников, но спускаться они не решались — темнота уже накрыла лес, и стрелять наугад было бесполезно.
В избушку Марусю внесли уже затемно.
Платонов уложил её на лавку, велел Дарье растопить печь и греть воду, а сам снова принялся за рану. Кирьян стоял в углу, смотрел на жену и молчал. Лицо его было страшным — серым, с провалившимися глазами.
— Выживет? — спросил он наконец, когда Платонов закончил перевязку.
— Должна, — ответил тот устало. — Если горячка не начнётся. Пуля чистая прошла, кости не задела. Но крови много потеряла. И возраст...
Он не договорил. Кирьян кивнул и сел на пол у лавки, взял Марусину руку в свои.
— Мать, — позвал он тихо. — Ты держись. Мы почти дошли. Слышишь? За Уралом мы. В Сибири. Земля наша теперь. Держись.
Маруся не отвечала. Только веки её дрогнули — то ли услышала, то ли просто от боли.
Ночь тянулась бесконечно.
Дарья сидела у печи, подбрасывала дрова, грела воду, меняла компрессы на лбу Маруси. Платонов то и дело подходил, проверял пульс, слушал дыхание. Кирьян не двигался — так и сидел на полу, держа жену за руку, и смотрел на неё неотрывно.
Перед рассветом Маруся открыла глаза.
— Кирьян, — позвала она чуть слышно. — Ты здесь?
— Здесь, мать, здесь, — он наклонился к самому её лицу. — Я рядом.
— Домой добрались? — спросила она вдруг, и в глазах её, мутных от слабости, мелькнуло что-то детское, беспомощное.
— Домой, мать, домой, — Кирьян сглотнул комок в горле. — Уже почти.
— А где дом-то? — Маруся попыталась улыбнуться. — Нет у нас дома.
— Будет, — твёрдо сказал Кирьян. — Мы новый построим. В Сибири. Лесу там — во. Земли — немерено. Поставим избу, заживём. Ты только живи.
Маруся долго молчала. Потом перевела взгляд на Дарью.
— Дочка, — позвала она. — Подойди.
Дарья подошла, села рядом, взяла её другую руку.
— Ты прости меня, — сказала Маруся тихо. — Если что не так было. Я ведь... я не злая. Просто жизнь такая. Тяжёлая. А ты... ты хорошая. Тимофей тебя любил. Я знаю. По-своему, молча, а любил.
— Я знаю, матушка, — Дарья с трудом сдерживала слёзы. — Я всё знаю.
— Ты теперь за старшую, — Маруся сжала её пальцы. — За ними присмотри, — она кивнула на Кирьяна. — И за собой. И за... — она посмотрела на Платонова, стоявшего в углу. — За ним тоже. Хороший он. Пригодится.
— Хватит, мать, — Кирьян нахмурился, скрывая слёзы. — Наговоришься ещё. Ты живи сначала.
— Живу, — Маруся закрыла глаза. — Живу, Кирьян. Пока с вами.
К утру жар спал. Платонов, проверив рану, облегчённо вздохнул:
— Кризис миновал. Будет жить.
Кирьян перекрестился и вышел на улицу. Долго стоял там, на морозе, и плечи его вздрагивали. Дарья видела это в окно и не пошла — знала, что мужику надо побыть одному.
Платонов подошёл к ней, сел рядом на лавку.
— Устала? — спросил тихо.
— Не то слово, — Дарья посмотрела на свои руки — в мозолях, в цыпках, с обломанными ногтями. — Вы тоже. Спасибо вам.
— За что?
— За всё. За матушку. За то, что не бросили. За то, что... живой.
Он усмехнулся.
— Это вам спасибо. За то, что вернулись. Под пули. За мной.
Дарья помолчала.
— А вы бы за мной вернулись? — спросила вдруг.
Платонов посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.
— Вернулся бы, — сказал он просто. — Уже вернулся. В тот момент, когда вы за мной поехали.
Они сидели рядом, смотрели на огонь в печи, и молчали. За стеной шумел лес, где-то далеко выли волки, а в избе было тепло и тихо, и пахло хвоей, кровью и надеждой.
Маруся спала. Кирьян всё ещё стоял на улице, глядя на восток, туда, где за горами лежала неизвестная Сибирь. А Дарья сидела рядом с чужим, но уже почти родным человеком, и думала о том, что жизнь всё-таки продолжается.
Даже после смерти. Даже после крови. Даже после всего.
***
Марусино ранение заставило их задержаться в охотничьей избушке на целую неделю.
Старуха медленно, но верно шла на поправку — Платонов оказался не только хорошим офицером, но и умелым лекарем. Каждый день он промывал рану, менял повязки, поил Марусю отварами из трав, которые находил в заснеженном лесу.
Кирьян не отходил от жены, только изредка выходил наружу — проведать лошадей, нарубить дров, проверить, не видать ли погони.
Погони не было.
Снег за эти дни выпал такой, что замело все тропы и следы. Горы стояли белые, безмолвные, и казалось, что во всём мире не осталось никого, кроме них четверых — затерянных в этой снежной пустыне.
Дарья с Платоновым почти не разговаривали. Но в молчании этом было что-то особенное — не тягостное, а тёплое, доверительное. Она знала, что он рядом. Он знал, что она не боится. И этого было достаточно.
Иногда по вечерам, когда Маруся засыпала, а Кирьян дремал у печи, они сидели вдвоём у маленького оконца и смотрели на звёзды. Платонов рассказывал о Петрограде, о Неве, о белых ночах, когда можно читать книгу на улице без свечи. Дарья слушала и не верила, что такое бывает — город, где ночью светло, где дома в пять этажей, где люди ходят по каменным мостовым.
— Вот поправится матушка, — говорил Платонов, — пойдём дальше. В Сибири места много. Найдём глухую деревню, куда власть не добирается. Будем жить.
— А вы с нами? — спрашивала Дарья и сама краснела от своего вопроса.
Платонов смотрел на неё долго, внимательно.
— А вы хотите?
Дарья молчала. А что она могла сказать? Она — вдова, крестьянка, безродная. Он — офицер, образованный, из хорошей семьи. Что между ними может быть?
Но глаза её говорили больше слов.
На седьмую ночь Марусе стало заметно лучше. Она впервые сама села на лавке, попросила есть и даже пошутила над Кирьяном, который суетился вокруг неё, как наседка.
— Отойди, старый, — слабым голосом говорила она. — Задушишь заботой. Иди лучше лошадей проверь.
Кирьян усмехнулся, надел тулуп и вышел во двор.
Дарья сидела у печи, штопала порванную рубаху Платонова. Сам он чистил винтовку при свете лучины — аккуратно, деловито, как делают это люди, привыкшие, что оружие может понадобиться в любую минуту.
— Хорошо сегодня, — сказала Маруся, глядя в окно. — Тихо. Даже волки не воют. Спит всё.
— Спит, — согласился Платонов, но почему-то нахмурился. — Слишком тихо.
Дарья подняла на него глаза.
— А что?
— Не знаю, — он покачал головой. — Чую что-то. Сердцем чую.
Он встал, подошёл к окну, вгляделся в темноту. Ничего не видно — только снег, да звёзды, да чёрные тени деревьев.
В эту секунду грянул выстрел.
Пуля пробила оконце, разнесла стекло вдребезги и впилась в стену прямо над головой Маруси. Старуха вскрикнула и повалилась на лавку.
— Ложись! — заорал Платонов, сбивая Дарью с ног и накрывая своим телом.
Второй выстрел, третий — пули рвали дерево стен, выбивали щепки из печи. Снаружи слышались крики, топот лошадиных копыт, лай собак.
— Окружили, — прохрипел Платонов. — Паскуды, окружили.
— Матушка! — Дарья рванулась к Марусе, но Платонов держал крепко.
— Поздно, — сказал он глухо.
Дарья обернулась и увидела. Маруся лежала неподвижно, глаза её были открыты и смотрели в потолок. Вторая пуля — та, что вошла в стену над головой — не прошла мимо. Попала прямо в висок.
— Матушка... — прошептала Дарья. — Нет...
— Где Кирьян? — вдруг спросил Платонов. — Кирьян снаружи!
Он вскочил, пригибаясь, подбежал к двери. Выстрелы стихли, но во дворе слышались голоса — грубые, пьяные, торжествующие.
— Эй, в избе! — заорали снаружи. — Выходи по одному! Руки вверх! Иначе подпалим!
Платонов обернулся к Дарье. Лицо его было страшным — бледным, сведённым судорогой, но глаза горели холодной яростью.
— За мной, — приказал он. — В заднюю стену. Там окошко маленькое, в лес. Проползёшь?
— А вы?
— Я задержу. Бегите в лес, к лошадям. Я догоню.
— Нет! — Дарья вцепилась в его руку. — Без вас не пойду!
Он посмотрел на неё — всего секунду, но в этой секунде было столько, что Дарья замерла.
— Иди, — сказал он тихо. — Я обещаю. Я приду.
И в этот момент дверь избы с грохотом вылетела внутрь.
— А-а, голубчики! — заорал здоровенный мужик в тулупе, с винтовкой наперевес. — Попались!
Платонов выстрелил не целясь — и мужик рухнул лицом в снег. Но за ним были другие. Они ломились в дверь, стреляли, кричали.
— Бегом! — заорал Платонов, толкая Дарью к задней стене.
Она не помнила, как вывалилась в маленькое оконце, как упала в сугроб, как побежала к лесу, проваливаясь по пояс, задыхаясь, ничего не видя от слёз. Сзади гремели выстрелы, слышались крики, а потом вдруг — тишина.
Страшная, звенящая тишина.
Дарья упала за огромным кедром и замерла, прижимаясь к стволу. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Она ждала. Минуту, две, пять.
А потом из темноты вынырнула фигура.
— Антон! — выдохнула она.
Он подбежал, тяжело дыша, весь в снегу, с почерневшим от копоти лицом. Рука его была в крови — то ли своей, то ли чужой.
— Жива? — спросил он хрипло.
— Жива... А там? А Кирьян?
Платонов покачал головой. Глаза его были пустыми.
— Я видел его, — сказал он глухо. — Во дворе. У саней. Они его... когда он выходил... Сразу.
Дарья закрыла лицо руками.
Всё. Нет больше никого. Тимофей, Маруся, Кирьян — все остались там, в этой проклятой избушке, в этом проклятом снегу. Только она и этот чужой, почти родной человек.
— Надо идти, — Платонов поднял её, прижал к себе на мгновение. — Надо идти, Дарья. Они поймут, что не всех убили. Будут искать.
— Куда? — спросила она чужим, не своим голосом.
— Туда, — он показал рукой в темноту, вглубь леса. — В Сибирь. Ты хотела? Пойдём. Вдвоём.
Она посмотрела на него. На его лицо, освещённое далёкими звёздами. На его глаза, в которых больше не было ничего, кроме усталости и решимости.
— Вдвоём, — повторила она.
И они пошли.
В лес, в темноту, в неизвестность. Без лошадей, без припасов, без ничего. Только вдвоём. Он поддерживал её, когда она спотыкалась, она сжимала его руку, когда он замирал, прислушиваясь к погоне.
А за спиной, там, в разгромленной избе, остались лежать Маруся и Кирьян. Старый крестьянин и его жена, которые хотели только одного — найти новый дом и спокойно дожить свой век. Не нашли. Не дожили.
Где-то в лесу завыли волки. Им откликнулись другие. И в этом вое было столько тоски, что Дарья остановилась и замерла.
— Это они по ним, — прошептала она. — Волки по нашим воют.
Платонов обнял её, прижал к себе.
— Нет, — сказал он. — Это они нас провожают. Чтобы мы не забывали. И чтобы помнили — мы живые. Мы должны дойти.
Дарья долго стояла, прижавшись к нему. Потом отстранилась, вытерла слёзы и пошла вперёд.
— Идём, — сказала она твёрдо. — Идём, Антон Николаевич. Я готова.
Они пошли дальше, в белую ночь, в бесконечную тайгу, навстречу новой жизни. Вдвоём.
. Продолжение следует.
Глава 6