РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Первая ночь после гибели Кирьяна и Маруси стала для Дарья самым страшным испытанием в жизни.
Они ушли далеко в лес, насколько хватило сил.
Платонов вёл её, поддерживая, когда она спотыкалась, и Дарья чувствовала, как он сам едва держится на ногах.
Рука его, сжимавшая её локоть, дрожала мелкой дрожью — то ли от холода, то ли от потери крови, то ли от всего сразу.
Когда силы кончились окончательно, он остановился у огромной поваленной ели, корни которой торчали из земли, образуя подобие шалаша.
— Здесь, — выдохнул он. — Заночуем.
Он наломил лапника, набросал внутрь, заставил Дарью залезть в это тесное, пахнущее смолой убежище.
Сам принялся разводить огонь — маленький, почти незаметный, чтобы не выдать себя.
— Спички есть? — спросила Дарья тупо.
— Есть, — ответил он. — И немного сухарей. И нож.
И винтовка с тремя патронами. Всё наше богатство.
Он усмехнулся — криво, зло, но в этой усмешке не было отчаяния. Только злая решимость.
Огонь разгорелся, и тепло поползло в их убежище.
Платонов вполз следом, сел рядом, протянул Дарье сухарь.
— Ешь, — приказал он. — Надо силы беречь.
Она взяла, но есть не могла. Смотрела на огонь и видела только одно — Марусино лицо с открытыми глазами, Кирьяна, лежащего у саней, красный снег вокруг.
— Их убили, — сказала она чужим голосом.
— Из-за меня.
Если бы я не поехала за вами тогда, мы бы не задержались, они бы не догнали...
— Замолчи, — перебил Платонов жёстко.
— Не смей так думать. Если бы не ты, меня бы уже не было.
Я бы остался там, на перевале.
И ты бы не вернулась за мной — может, и они бы ушли. А может, и нет. Гадать бесполезно.
Он взял её за подбородок, повернул к себе.
— Слышишь? Не твоя вина. Ничья не вина. Время такое. Люди озверели.
А мы с тобой — живые. И мы должны дойти. Ради них.
Ради всех, кто не дошёл.
Дарья смотрела в его глаза — серые, усталые, но твёрдые — и вдруг поняла, что он прав.
Что нельзя раскисать. Что она должна жить. Хотя бы ради того, чтобы помнить.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла.
Он отпустил её, откинулся на лапник.
— Отдыхай, — велел он. — Я покараулю.
— Вы ранены, — Дарья заметила наконец, что рукав его шинели пропитан кровью.
— Дайте перевяжу.
— Ерунда, — отмахнулся он. — Царапина.
— Дайте, кому говорю, — она сама удивилась своей твёрдости.
Он подчинился.
Дарья разорвала свою нижнюю рубаху, перевязала рану — и правда неглубокая, пуля только задела.
Но крови вытекло много.
— Спасибо, — сказал он, когда она закончила.
— Не за что, — ответила она. — Вы меня спасли.
Теперь я вас.
Они сидели у огня, прижавшись друг к другу, и слушали, как воет ветер в вершинах сосен.
А потом Дарья уснула — впервые за много дней спокойно, без снов.
****
Утром они двинулись дальше.
Платонов определил направление по солнцу и мху на деревьях.
Он сказал, что где-то здесь должны быть старые охотничьи тропы, а по ним — зимовья.
Если повезёт, найдут людей. Или хотя бы еду.
Дарья шла след в след за ним, стараясь ступать туда же, куда он, чтобы меньше проваливаться в снег. Мороз стоял лютый, градусов под тридцать, воздух звенел и обжигал лёгкие.
Но она не жаловалась.
Только молча переставляла ноги, чувствуя, как с каждым шагом уходят силы.
К вечеру они вышли к замёрзшей реке.
— Здесь, — сказал Платонов, оглядываясь. — По льду быстрее.
И следы ветер заметёт.
Они ступили на лёд.
Он был толстый, надёжный, только изредка потрескивал под ногами. Вокруг, по берегам, стеной стоял лес — чёрный, заснеженный, безмолвный.
И вдруг Платонов остановился.
— Слышишь?
Дарья прислушалась. Сначала ничего, кроме ветра. Потом — далеко, очень далеко — лай собак. Или вой? Нет, именно лай.
— Собаки, — выдохнула она. — Люди?
— Или погоня, — жёстко ответил Платонов. — Уходим.
Они побежали. По льду, по скользкому, обжигающему холоду, задыхаясь, падая и поднимаясь.
Лай приближался — быстрее, чем они могли убежать.
— Не успеем, — понял Платонов. — Придётся драться.
Он огляделся, заметил огромный валун у берега, схватил Дарью за руку и потащил туда.
— Сиди здесь, — приказал он. — И не высовывайся, что бы ни случилось.
— А вы?
— Я встречу. Если убьют — беги дальше по реке.
Найдёшь людей.
Поняла?
— Нет! — она вцепилась в него.
— Не оставляйте!
Он посмотрел на неё — и вдруг поцеловал.
Коротко, жёстко, обжигающе.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
И ушёл.
Дарья сидела за валуном, сжимая в руках подобранную на льду корягу — единственное оружие, которое у неё было.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту.
Лай приблизился, и вдруг стих.
Тишина. Потом голоса — грубые, матерные.
Потом выстрел. Ещё один.
Крик — то ли человеческий, то ли собачий.
И снова тишина.
Дарья зажала рот рукой, чтобы не закричать. Сидела и ждала. Минуту, две, пять, десять...
— Дарья! — раздалось совсем рядом.
Она выскочила из-за валуна и бросилась к нему.
Платонов стоял на льду, шатаясь, опираясь на винтовку как на посох. Рядом с ним — два неподвижных тела в тулупах и три собачьих трупа.
— Живой, — выдохнула она, обнимая его. — Живой...
— Двое было, — прохрипел он. — Разведка.
Основные где-то далеко. Но теперь знают, где мы.
Надо уходить.
— У вас кровь...
— Пустяки. Зацепили слегка.
Идти можешь?
— Могу.
— Тогда идём. Быстро.
Они пошли дальше по реке, оставляя за спиной трупы и кровавый след на снегу.
Платонов держался молодцом, но Дарья видела, как он бледнеет с каждым шагом, как тяжелеет его дыхание.
— Дайте я вас поддержу, — предложила она.
— Сама еле идёшь, — усмехнулся он.
— Идём вместе, — сказала она и взяла его под руку.
Так они и шли — двое, поддерживая друг друга, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова идя вперёд. В неизвестность.
****
К ночи они вышли к заброшенному зимовью.
Маленькая избушка, почти занесённая снегом, но с целой крышей и печкой внутри.
Платонов осмотрел её, проверил углы и, убедившись, что никого нет, рухнул на лавку.
— Всё, — выдохнул он.
— Дальше не могу.
Дарья растопила печь — дрова нашлись в углу, сухие, старые. Нагрела воды, перевязала ему раны — их оказалось две: одна на руке, вторая на боку, глубже, опаснее.
— Надо бы зашить, — сказала она, разглядывая рваную рану.
— Зашьёшь? — усмехнулся он сквозь зубы.
— Научусь, — ответила она твёрдо.
Она взяла иголку с нитками, что нашлись в избушке, прокалила её на огне, как делала Маруся, когда лечила скотину.
И зашила.
Криво, неумело, но крепко. Платонов молчал, только зубы сжимал до скрипа.
— Всё, — сказала она, закончив. — Теперь живи.
Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом.
— Ты удивительная, — сказал он тихо.
— Знаешь?
— Ничего особенного, — Дарья отвернулась, пряча смущение. — Жить надо.
Он взял её за руку, притянул к себе.
— Дарья, — позвал он. — Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
В свете печи лицо его казалось неземным — бледным, измученным, но таким родным, что у неё перехватило дыхание.
— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он.
— Может, нас убьют.
Может, дойдём. Но сегодня... сегодня я хочу сказать тебе.
Он помолчал, собираясь с силами.
— Я люблю тебя, Дарья.
Не знаю, как это вышло. Может, тогда, когда ты за мной вернулась под пули. Может, раньше.
Но люблю. И если мы выживем... если выживем, я хочу быть с тобой. Навсегда.
Дарья смотрела на него и не верила своим ушам.
Её, сироту, проданную за лошадь, вдову, крестьянку — любит офицер, образованный, из хорошей семьи.
— Антон Николаевич... — начала она.
— Антон, — перебил он.
— Просто Антон.
— Антон, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Я... я тоже.
Сама не знаю когда. Может, когда вы говорили про Петроград.
Может, когда за мной пришли.
Но я... я тоже.
Он притянул её к себе, обнял крепко, прижал голову к груди.
— Дурочка моя, — прошептал он. — Какая же ты дурочка, что со мной связалась.
— Сами связались, — ответила она в его шинель.
— Теперь не отвяжетесь.
Он засмеялся — впервые за много дней. Смех был хриплым, болезненным, но настоящим.
— И не собирался.
Они сидели у печи, обнявшись, и смотрели на огонь.
За окном выла метель, где-то далеко брехали собаки — то ли погоня, то ли деревенские псы.
Но здесь, в этой маленькой избушке, было тепло и спокойно.
Дарья закрыла глаза и впервые за долгое время подумала о будущем. О том, что будет завтра, послезавтра, через год.
О доме, о детях, о нём.
О жизни, которая всё-таки есть, даже после смерти, даже после крови, даже после всего.
— Антон, — позвала она тихо.
— М?
— Мы дойдём, да?
Он поцеловал её в макушку.
— Дойдём, — ответил он твёрдо. — Обязательно дойдём.
И за окном выла метель, и снег заметал следы, и где-то далеко, за тысячи вёрст, осталась старая жизнь — страшная, горькая, но их.
***
Они шли ещё три дня.
Три дня по замёрзшей реке, по ледяному ветру, по колено в снегу. Три дня без еды, кроме случайно подстреленной Платоновым белки да горсти замёрзшей рябины, которую Дарья нашла под снегом. Три дня, в которые они держались только друг за друга и за ту тоненькую ниточку надежды, что где-то там, за поворотом, за следующим перевалом, есть жизнь.
Платонов слабел с каждым часом. Рана на боку воспалилась, он метался в жару по ночам, и Дарья поила его снеговой водой, прикладывала к ране жёваную хвою — всё, что могла придумать.
Днём он ещё держался, шёл, сжимая зубы, но к вечеру валился с ног, и Дарья тащила его на себе до ближайшего укрытия.
— Оставь меня, — прохрипел он однажды утром, когда не смог встать. — Иди одна.
Найдешь людей, вернёшься за мной.
— Замолчи, — ответила Дарья, и в голосе её было столько злости, что он удивлённо замолчал.
— Я не для того тебя из-под пуль тащила, чтобы ты тут сдох.
Вставай, сволочь офицерская. Я сказала — вставай!
Он встал. Пошёл, держась за её плечо, и они снова двинулись вперёд.
****
На исходе третьего дня лес кончился.
Они вышли на край высокой террасы, и внизу, в долине, увидели деревню.
Настоящую, живую — десятка два изб, разбросанных по берегу широкой замёрзшей реки, дым из труб, тёмные фигурки людей у околицы.
Дарья остановилась и замерла.
Сначала она подумала, что это мираж — такие же миражи являлись ей в последние дни, когда от голода и усталости начинало двоиться в глазах. Но Платонов, стоявший рядом, вдруг выдохнул:
— Жильё. Люди. Дошли.
Он покачнулся и начал оседать в снег. Дарья подхватила его, удержала.
— Не смей, — зашипела она. — Слышишь? Уже дошли!
Ещё чуть-чуть!
Она потащила его вниз по склону, сама едва переставляя ноги. Снег был глубокий, рыхлый, она проваливалась, падала, поднималась и снова тащила его, обхватив руками за грудь.
Когда до крайней избы оставалось шагов сто, из ворот вышли люди. Увидели их, замерли, потом закричали, засуетились, побежали навстречу.
Дарья уже ничего не видела.
Только чьи-то руки, подхватившие Антона, чьи-то лица, склонившиеся над ней, чей-то голос:
— Живые? Господи, живые!
Откуда вы? Заходите скорее!
А потом была темнота.
***
Очнулась Дарья в тепле.
Она лежала на широкой лавке, укрытая овчинным тулупом, и первое, что почувствовала — запах хлеба.
Настоящего, свежего, ржаного хлеба, от которого сводило скулы и кружилась голова.
Она открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Высокие потолки, чисто выскобленный пол, большая русская печь в углу, образа под полотенцем. В избе было светло, тепло и так уютно, что у неё защипало в носу.
— Очнулась? — раздался голос.
К лавке подошла пожилая женщина в тёмном платке, с добрым, морщинистым лицом.
В руках она держала кружку, от которой шёл пар.
— Пей, дочка.
Молоко топлёное с мёдом. Силы надо набирать.
Дарья взяла кружку трясущимися руками, сделала глоток — и чуть не зарыдала.
Тёплое, сладкое, такое родное, забытое. Она пила жадно, обжигаясь, а женщина смотрела на неё и качала головой.
— Отощали вы, сердешные.
Где ж вы так?
Откуда?
— Где... — Дарья вдруг вспомнила всё. — Где Антон?
Мужик, который со мной был?
Где он?
— Живой твой мужик, — усмехнулась женщина. — Лежит у соседей, там ему раны обрабатывают.
У нас фельдшер есть, старик, из бывших. Он его выходит.
А ты лежи, не вскакивай.
— Можно к нему?
— Успеешь. Сначала сама оклемайся. Трое суток проспала.
Дарья ахнула:
— Трое?!
— А то. Притащили вас еле живых. Думали, не выживете.
А вы, видать, крепкие. Особенно девка. Ты как его тащила-то?
Он же здоровый мужик, а ты мелкая совсем.
— Не знаю, — честно ответила Дарья. — Просто тащила. Надо было.
Женщина погладила её по голове.
— Ладно, отдыхай. Завтра встанешь — тогда и пойдёшь к нему.
***
Но Дарья встала в тот же вечер.
Ноги дрожали, в глазах темнело, но она добралась до соседней избы, где лежал Платонов.
Он был без сознания, бледный, с перевязанной грудью, но дышал — ровно, спокойно.
— Выживет, — сказал старик-фельдшер, поправляя очки. — Молодой, крепкий.
Рана чистая, гноя нет
. Ещё пара дней — и встанет.
Дарья села рядом, взяла его руку в свои. Ладонь была горячая, сухая, но пальцы слабо шевельнулись в ответ.
— Я здесь, — сказала она тихо.
— Мы дошли.
Слышишь, Антон? Мы дошли.
И заплакала — впервые за все эти дни. Плакала тихо, беззвучно, чтобы не разбудить его, и слёзы текли по щекам и падали на его руку.
*****
Деревня называлась Кедровка. Стояла она на берегу быстрой сибирской реки, в распадке между сопками, и была такой глухой, что даже власть сюда добиралась редко — раз в год, летом, и то если повезёт.
Жили здесь староверы, переселенцы, беглые — всякий люд, кому в России места не нашлось. Друг друга не выдавали, чужих принимали настороженно, но если принимали — становились своими.
Дарью и Антона приняли.
— Вы наши, — сказал староста, кряжистый мужик с длинной седой бородой, когда они пришли к нему благодарить за спасение. — Беглые — значит, от власти бежите.
Мы все тут такие.
Живите.
Им дали пустую избу на краю деревни — маленькую, но крепкую, с печкой и хозяйственным двором. Кто-то принёс посуду, кто-то — мешок муки, кто-то — овчины на шубы. К весне обещали лошадь и корову.
— Откуда ж вы такие добрые? — спросила Дарья у соседки, той самой женщины, которая поила её молоком.
— А ты бы на своём месте как поступила? — ответила та.
— Мы все тут друг за друга.
Иначе не выжить. В Сибири поодиночке не живут.
Антон поднялся через неделю.
Он был ещё слаб, ходил, опираясь на палку, но уже улыбался и даже пытался помогать по хозяйству. Дарья гнала его в избу, ругалась, а он только смеялся — впервые за долгое время смеялся по-настоящему, светло.
— Отдохни, — ворчала она. — Наработаешься ещё.
— А ты моя жена или кто? — спрашивал он, притягивая её к себе. — Имею я право с женой побыть?
— Какая я тебе жена? — Дарья краснела, отворачивалась.
— Так, сожительница.
— Ну, это дело поправимое, — усмехался он.
И вскоре они обвенчались в местной старообрядческой церквушке — маленькой, деревянной, с потрескавшимися образами и строгим попом, который долго расспрашивал их, нет ли греха кровосмешения или двоежёнства.
— Вдова я, — тихо сказала Дарья. — Мужа убили.
— А ты? — спросил поп у Антона.
— Холост.
Никогда не был женат.
Поп покачал головой, но венчал.
И когда они стояли под венцом — она в чужом сарафане, он в перешитой солдатской шинели, — Дарья вдруг подумала о Тимофее. О том, как мало они прожили, как мало она его знала.
Но не было в этой мысли горечи — только светлая грусть.
— Ты чего? — шепнул Антон, заметив её взгляд.
— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.
****
Весна пришла в Кедровку внезапно — в один день запахло талым снегом, зазвенела капель, и солнце стало припекать по-настоящему.
Дарья стояла на крыльце своей избы и смотрела, как просыпается тайга.
Сопки ещё были в снегу, но на склонах уже чернели проталины, и воздух был такой чистый, прозрачный, что кружилась голова.
Антон подошёл сзади, обнял, положил подбородок ей на макушку.
— Смотришь?
— Смотрю, — ответила она. — Думаю, как тут хорошо. Тишина. Люди. И мы... вместе.
— Вместе, — повторил он. — Навсегда.
Она повернулась к нему, заглянула в глаза.
— Антон, а не жалко тебе? Петрограда твоего?
Жизни прежней?
Он помолчал, потом покачал головой.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Там всё ложь было. А здесь — правда. Ты — правда.
Она прижалась к нему, и они стояли так долго-долго, глядя, как солнце встаёт над тайгой, как просыпается новая жизнь.
Позади остались тысячи вёрст, смерть, кровь, потери. Впереди была Сибирь — бескрайняя, суровая, но теперь родная.
— Ну что, — сказал Антон, — пойдём в избу? Завтрак стынет.
— Пойдём, — улыбнулась Дарья.
Они вошли в дом, и дверь за ними закрылась.
А над Кедровкой вставало солнце, обещая долгий, трудный, но счастливый путь.
. Конец