РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Неделя до приезда сватов тянулась медленнее самой долгой зимы.
Анфиса не помнила, как прожила эти дни. Всё слилось в одно серое, тягучее марево — утренняя дойка, прополка, стряпня, бесконечное молчание бабки, которое было хуже любой брани
. Ефимия не разговаривала с внучкой.
Совсем.
Словно Анфиса сделалась пустым местом, неодушевлённым предметом в избе. Приказы отдавала коротко, не глядя в глаза: «Принеси воды», «Затопи печь», «Почисть картошку». И всё.
Анфиса выполняла, как заведённая кукла. Руки делали своё дело, а мысли были далеко — там, на опушке леса, где их с Иваном схватили, там, где он целовал её в первый раз, там, где всё могло быть по-другому.
Она не знала, что с ним. Видела один раз издалека — проходил по улице, сгорбленный, чужой, не поднял головы, не взглянул. Сердце оборвалось и упало куда-то в ледяную пустоту. Может, мать запретила даже смотреть в её сторону? Может, он сам решил, что легче забыть? Может, для него та ночь уже ничего не значит?
Ночами она не спала. Лежала на своей лавке, смотрела в потолок и слушала, как за стеной шуршат мыши да стрекочут сверчки. Запах полыни, проникающий в открытое окно, казался теперь не просто горьким — ядовитым. Он душил, забивался в лёгкие, не давал дышать.
— Господи, — шептала Анфиса в темноту, — за что мне это? Чем я прогневала Тебя?
Ответа не было. Только луна равнодушно светила в окно, да ветер шелестел листвой, да где-то далеко лаяли собаки.
****
В четверг, за три дня до приезда сватов, в избе появилась Полька. Прибежала тайком, пока Ефимия ушла к соседке за квашнёй. Влетела в светёлку, запыхавшаяся, красная, с горящими глазами.
— Анфиска! — выдохнула она, падая на лавку. — Ты тут сидишь, ничего не знаешь? А там такое!
Анфиса подняла на неё пустые глаза.
— Что там? — спросила без интереса.
— Ванька твой… — Полька замялась, отвела взгляд.
Анфиса вскочила, схватила подругу за плечи:
— Что Ванька? Говори!
— Мать его женит, — выпалила Полька. — На Дуньке Зайцевой. Сваты уже приезжали, ладили. После Петрова дня свадьба.
Земля ушла из-под ног. Анфиса покачнулась, села обратно на лавку. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги.
— Не может быть, — прошептала она. — Он не согласится. Он же меня любит. Он говорил…
— Анфиска, — Полька присела рядом, обняла за плечи, — что ты, глупенькая? Любит — не любит… Мать ему сказала: либо Дунька, либо из дому пойдёшь. А ему сестрёнку кормить, хозяйство поднимать. Что он сделает? Парень он покладистый, мать слушается. Переживёт, забудет. Так все говорят.
Анфиса сидела, не шевелясь. Слёзы текли по щекам сами, она их даже не чувствовала. В груди разрасталась пустота, холодная, бескрайняя, как осеннее поле.
— А я? — спросила она шёпотом. — Я что же, забыть должна?
— А ты за вдовца пойдёшь, — вздохнула Полька. — В Тарасовку. Тоже, говорят, мужик ничего, хозяйство крепкое. Может, и не полюбишь, так привыкнешь.
Жизнь, она, Анфиса, длинная. Всяко бывает.
Привыкнуть. К чужому мужику, к чужой стороне, к жизни без любви, без надежды, без того света в глазах, который был только с Иваном.
— Не хочу, — сказала Анфиса глухо. — Не пойду.
— А куда денешься? — резонно заметила Полька. — Бабка проклянёт, из дому выгонит. Куда пойдёшь? По миру? Нищенкой? Или в город подашься, как мать твоя когда-то? А там что? По рукам?
— Замолчи! — крикнула Анфиса, закрывая уши.
Полька обиженно поджала губы, но замолчала. Посидела ещё немного, потом встала.
— Я тебе добра хочу, — сказала она на прощание. — Ты думай. Время ещё есть.
И ушла, оставив Анфису одну в душной, пропахшей полынью светёлке.
****
В ту ночь Анфиса приняла решение.
Она дождётся Ивана.
Поговорит с ним. Сама. В глаза. И если он скажет, что всё кончено, что Дунька ему милее, что материнская воля для него важнее, — тогда она смирится. Пойдёт под венец с вдовцом, закроет сердце на замок и будет жить, как все. Как скотина, которую ведут на убой.
Но если в его глазах осталось хоть что-то от той ночи, от того побега, от того поцелуя на опушке, — она будет бороться. До конца.
Осталось два дня до приезда сватов. Два дня, чтобы найти его, поговорить, понять.
***
На следующий день, едва бабка уснула после обеда, Анфиса выскользнула из избы. Сердце колотилось, как пойманная птица. Она знала, куда идти, — к Зотовым, на другой конец деревни. Знала, что рискует всем, что если бабка узнает — быть беде. Но остановиться уже не могла.
Деревня днём вымерла — все на покосе или в огородах. Только куры копошились в пыли да собаки лениво поскуливали от жары. Анфиса шла быстро, низко опустив голову, чтоб никто не признал. Но обошлось — никого не встретила.
Изба Зотовых стояла на отшибе, у самого леса.
Небогатая, но крепкая, с резными наличниками, с геранью на окнах. Анфиса замерла у калитки, не решаясь войти. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.
Из-за угла выскочила Клавка, Ванькина сестрёнка, лет десяти, босоногая, вихрастая.
Увидела Анфису, остановилась, уставилась любопытно.
— Тёте Анфисе чего надо? — спросила звонко.
— Ваня дома? — выдохнула Анфиса.
— Дома. На сеновале спит, с ночи работал, уморился.
— Позови, милая, — попросила Анфиса. — Скажи, что я жду. У леса, за огородами. Пусть выйдет.
Клавка кивнула и умчалась. Анфиса отступила за угол, к лесу, и замерла в тени, вглядываясь в калитку.
Ждать пришлось долго.
Минуты тянулись, как часы
. Она уже решила, что он не придёт, что мать не пустила, что всё кончено, — когда увидела его.
Иван вышел со стороны огородов, крадучись, оглядываясь.
Увидел её — и замер на мгновение, словно не веря глазам.
Потом рванул к ней, схватил в охапку, прижал так, что косточки хрустнули.
— Анфиса… — выдохнул он в её волосы. — Анфиса, родная…
Она плакала и смеялась одновременно, вцепившись в него, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с её.
— Ваня, я думала, не придёшь, — шептала она сквозь слёзы. — Думала, забыл, мать заставила…
— Забыть тебя? — он отстранился, заглянул в лицо.
Глаза его горели лихорадочным огнём. — Да я ночами не сплю, всё о тебе думаю. Каждую минуту.
Мать говорит — забудь, Дунька лучше. А я не могу. Слышишь? Не могу без тебя.
— А Дунька? — спросила Анфиса, боясь ответа. — Говорят, свадьба у вас после Петрова дня.
— Не будет свадьбы, — твёрдо сказал Иван.
— Не пойду я на ней жениться.
Пусть мать хоть проклинает, хоть из дому гонит. Без тебя мне ничего не надо.
Анфиса прижалась к нему, чувствуя, как от этих слов внутри разливается тепло. Значит, не всё потеряно. Значит, есть ещё надежда.
— Ваня, у меня сваты через два дня, — заговорила она торопливо, захлёбываясь словами.
— Бабка за вдовца отдаёт, в Тарасовку. Если не заберёшь меня — пропала я.
Навеки.
Он побледнел, сжал кулаки.
— Заберу, — сказал глухо.
— Сегодня же. Ночью. Снова побежим. В город, в другой, подальше, чтоб не нашли.
У меня деньги есть, немного, на первое время хватит.
Я работу найду, ты пристроишься. Не пропадём.
— А если снова поймают? — спросила Анфиса, и в голосе её дрожал страх.
— Не поймают, — он обнял её крепче. — Мы умнее будем. Не по большаку пойдём, лесом.
К утру далеко уйдём, пока хватятся. Ты согласна?
Анфиса подняла на него глаза. В них уже не было страха — только решимость.
— Согласна, — сказала твёрдо.
Они поцеловались — долго, отчаянно, прощаясь и обещая друг другу жизнь.
— В полночь, у старой мельницы, — повторил Иван. — Как в прошлый раз. Только теперь — навсегда.
Она кивнула и, оглянувшись, побежала назад, к деревне. Сердце пело. Впервые за эту страшную неделю в груди снова зажглась надежда.
***
Всю оставшуюся часть дня Анфиса ходила сама не своя.
Делала всё машинально, а в голове крутилось одно: «Сегодня. В полночь. У старой мельницы»
. Она уже мысленно собирала узелок, прикидывала, что взять, как выскользнуть незаметно.
Бабка косилась подозрительно, но молчала.
Только вздыхала тяжело да крестилась на образа чаще обычного.
К вечеру, когда солнце уже село и сумерки сгустились над деревней, Анфиса зажгла лучину и села у окна, делая вид, что штопает старую рубаху. Сама прислушивалась к каждому шороху, ждала, когда бабка ляжет.
Ефимия долго ворочалась за перегородкой, вздыхала, бормотала молитвы.
Наконец дыхание её стало ровным, глубоким — уснула.
Анфиса подождала ещё с час, чтоб наверняка. Потом тихо, как мышь, поднялась, сунула в узелок краюху хлеба, луковицу, смену белья.
На мгновение замерла у иконы. Перекрестилась быстро, почти не глядя. Всё равно Бог её не слышит, раз допустил такое.
Отодвинула засов. Шагнула за порог.
Ночь была тёмная, безлунная. Хорошо — не увидят. Плохо — дороги не видно.
Но Анфиса знала каждую тропку, каждый кустик.
Она побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа, туда, где ждало её счастье.
Мельница показалась из темноты чёрной громадой. Анфиса остановилась, переводя дух. Прислушалась.
Тишина.
— Ваня, — позвала она шёпотом. — Ваня, ты здесь?
Никто не отозвался.
Она подошла ближе, заглянула в темноту. Никого.
Сердце замерло, потом забилось часто-часто, тревожно.
— Ваня! — громче позвала она. — Ваня!
Эхо ответило насмешливо: «Ваня… Ваня…»
Анфиса обошла мельницу кругом, заглянула в кусты. Пусто.
Она села на траву, обхватила колени руками. Ждать. Вдруг задержался? Вдруг мать не отпустила? Вдруг сейчас придёт?
Минуты тянулись бесконечно. Час. Другой. Звёзды на небе побледнели, небо на востоке начало светлеть. Скоро рассвет.
Анфиса поняла: не придёт.
Она сидела, не в силах пошевелиться, и смотрела, как всходит солнце над лесом. Красивое, алое, как кровь. И запах полыни вокруг — горький, терпкий, безнадёжный.
Он не пришёл. Предал. Или не смог. Какая теперь разница?
Она медленно поднялась, поправила узелок на плече и побрела назад, в деревню.
В свою неволю, к вдовцу, к жизни без любви.
****
У околицы её ждала бабка.
Стояла, подперев рукой щёку, и смотрела вдаль. Увидев Анфису, не бросилась, не закричала.
Только спросила тихо:
— Что, девка, догулялась?
Анфиса молча прошла мимо, в избу. Упала на лавку, уткнулась лицом в подушку.
И заплакала — впервые за эту страшную ночь.
Плакала громко, навзрыд, не стесняясь, не прячась.
Плакала обо всём сразу — о несбывшейся любви, о предательстве, о своей горькой бабьей доле, о том, что запах полыни теперь навсегда будет для неё запахом потери.
А за окном всходило солнце, и новый день начинался, такой же, как все. И жизнь продолжалась, равнодушная к человеческому горю.
***
Сваты приехали в субботу, с утра пораньше, как и договаривались.
Анфиса узнала об их приезде по громкому лаю собак и по суете, поднявшейся на улице.
Она сидела в светёлке, одетая в лучшее платье — то самое, тёмно-синее, перешитое из бабкиного сарафана, — и смотрела в одну точку. Вчерашняя ночь у мельницы, бесплодное ожидание, рассвет, горький, как полынь, — всё это превратило её в камень.
Она не плакала больше. Слёзы кончились. Внутри было пусто и холодно.
— Выходи, — строго сказала бабка, появляясь на пороге.
— Жених приехал.
Не позорь меня перед людьми.
Анфиса встала, поправила платок, прикрывающий волосы, и вышла.
В избе было полно народу.
За столом, покрытым чистой скатертью, сидел он — Митрофан Ильич, вдовец из Тарасовки.
Анфиса мельком взглянула на него и отвела глаза.
Мужик лет сорока, плотный, с окладистой рыжей бородой и маленькими, глубоко посаженными глазками.
Руки у него были большие, в рыжих волосах, с толстыми пальцами.
Он сидел, по-хозяйски развалившись на лавке, и смотрел на Анфису оценивающе, как на скотину на ярмарке.
— Хороша, — прогудел он, оглядывая её с ног до головы.
— Стать видная, коса густая. Работящая?
— Работящая, — ответила Ефимия, поджимая губы. — Не ленива. И с хозяйством управится, и в поле.
Всё умеет.
— Это хорошо, — кивнул Митрофан. — У меня хозяйство большое, ленивых не держим. Детей, поди, нарожает, — он хмыкнул, и глазки его масляно блеснули.
Анфису передёрнуло. Она стиснула зубы и промолчала.
Дальше пошёл обычный свадебный торг.
Рядились о приданом, о подарках, о дне свадьбы.
Анфиса сидела как чужая, не слушая, не вникая.
В голове крутилось одно: «Ваня, где ты? Почему не пришёл? Что случилось?»
Сговорились быстро.
Митрофан оказался мужиком богатым, спорить не любил, давал щедро.
Ефимия, хоть и кривилась внутренно, но соглашалась — не век же девку в девках держать.
К тому же позор после побега надо было покрыть, а лучший способ — выдать замуж, да побыстрее, да подальше.
— Через две недели, — объявил Митрофан, ударив по рукам с Ефимией.
— В Тарасовке венчаться будем, у нашего батюшки.
А там — ко мне, в дом. Готовь невесту, бабка.
Он встал, подошёл к Анфисе, взял её за подбородок, заглянул в глаза.
Она не отвела взгляда, смотрела прямо, холодно, пусто.
— Глаза красивые, — сказал он, усмехнувшись.
— Фиалковые. Только смотрят неласково. Ничего, обвыкнешь.
Я мужик добрый, не пью.
Работай хорошо — и жить будешь припеваючи.
Он наклонился и поцеловал её в губы — влажно, тяжело.
Анфиса замерла, не отвечая, не отстраняясь.
Внутри поднялась тошнота, но она переборола себя. Теперь всё равно. Теперь она чужая невеста, и не ей выбирать.
Сваты уехали к вечеру, довольные, шумные.
Ефимия долго сидела на лавке, молчала, потом поднялась, подошла к Анфисе.
— Не гляди волком, — сказала она неожиданно мягко.
— Я тебе зла не желаю.
Митрофан — мужик справный, не пьёт, хозяйство крепкое.
Будешь как у Христа за пазухой. А любовь… — она махнула рукой. — Любовь — она проходит.
Остаётся жизнь. Жить-то надо.
Анфиса молчала. Ей нечего было сказать.
***
Две недели до свадьбы пролетели как один день.
Анфиса работала, не покладая рук, чтобы не думать.
Шила приданое, перебирала бабкины сундуки, готовила нехитрые пожитки к переезду.
Всё делала молча, с каменным лицом.
Про Ивана она не спрашивала. Боялась услышать то, что убьёт окончательно.
Но краем уха, из разговоров баб с соседками, знала: у Зотовых всё тихо.
Ванька работает, матери помогает, на люди не кажется.
Дуньку Зайцеву вроде бы разладилось — то ли сама отказалась, то ли он не захотел.
Но Анфисе от этого легче не становилось.
Какая теперь разница?
В ночь перед свадьбой она не спала. Сидела у окна, смотрела на звёзды, слушала, как пахнет полынью.
Запах этот стал для неё родным и ненавистным одновременно.
Она вдыхала его глубоко, словно прощаясь.
— Прощай, Вязанка, — шептала она. — Прощай, бабушка. Прощай, Ваня. Где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось — живи счастливо. А я… я как-нибудь.
Утром приехали свадебные повозки. Митрофан прислал за ней лошадей, как и обещал — богато, с бубенцами, с расписной дугой.
Анфиса оделась в подвенечное — простое, бабкой сшитое платье из белого полотна, фату из дешёвого кружева.
В руках — полевые цветы, последние, августовские.
Ефимия стояла на крыльце, крестила её вслед.
Лицо у бабки было каменное, но в глазах дрожало что-то — то ли слеза, то ли страх.
— С Богом, внучка, — сказала она на прощание. — Живи.
И меня, старуху, не забывай.
Анфиса обернулась, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только кивнула и села в сани.
Лошади тронулись. Деревня поплыла назад — избы, плетни, колодцы, знакомая улица. Вот дом Зотовых. Ставни закрыты.
Никого. Анфиса вглядывалась, надеясь и боясь увидеть.
Никого. Только куры копаются в пыли да собака дремлет на солнышке.
Она отвернулась. Всё. Конец.
****
Тарасовка встретила её колокольным звоном.
Церковь стояла на взгорке, белая, с голубыми куполами.
У ворот уже толпился народ — Митрофан, видно, не поскупился, созвал всю деревню.
Сам жених стоял на паперти, приодетый, в новой рубахе, с масленой улыбкой на лице.
Анфису под руки ввели в церковь. Пахло ладаном, воском и ещё чем-то чужим, незнакомым.
Батюшка, старый, с седой бородой, запел молитвы.
Анфиса стояла рядом с Митрофаном и чувствовала себя не живым человеком, а куклой, которую ведут на верёвочке.
Венчание шло своим чередом. «Исайя, ликуй…» — пел хор. «Раба Божия Анфиса…» — бубнил батюшка. Митрофан надел ей кольцо на палец — тяжёлое, медное, чужое.
И в этот миг что-то произошло.
Двери церкви распахнулись, и в полосу солнечного света шагнул он.
Иван.
Анфиса замерла, не веря глазам.
Он стоял на пороге — бледный, осунувшийся, с горящими глазами. Рубаха на нём была мокрая, прилипла к телу, будто бежал без остановки.
В руках он сжимал шапку.
— Стойте! — крикнул он, и голос его эхом разнёсся под сводами. — Не бывать этому!
Народ ахнул. Митрофан побагровел, шагнул вперёд.
— Ты кто такой? — рявкнул он. — По какому праву?
— По праву любви, — твёрдо сказал Иван.
— Она моя невеста.
Мы сговорились.
Мы любим друг друга. А ты, — он повернулся к Анфисе, — что же ты, Анфиса?
Зачем согласилась?
Я же пришёл бы! Я не мог раньше, меня мать заперла, сторожила всю неделю.
Только сегодня вырвался. Бежал двадцать вёрст лесом, чтобы успеть. Неужели опоздал?
Анфиса смотрела на него, и в груди разрывалось сердце. Он пришёл.
Он не предал.
Он боролся.
— Ваня… — выдохнула она, и слёзы хлынули из глаз.
— Молчать! — гаркнул Митрофан. — Это моя жена! Обвенчаны уже!
— Не до конца, — раздался тихий голос батюшки. — Венчание не закончено. Ещё есть время для покаяния.
Митрофан обернулся к нему, злой, красный:
— Ты, поп, не встревай! Дело сделано!
— Не сделано, — спокойно ответил старик. — Пока последняя молитва не прочитана, слово за невестой.
Что скажешь, дочь моя?
Все взгляды устремились на Анфису. Тишина в церкви стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи.
Анфиса перевела взгляд с Митрофана на Ивана.
Рыжий бородатый мужик с хозяйством и деньгами. И светловолосый парень, ради которого она готова была на всё. Который пришёл за ней. Который не побоялся.
Она сняла с пальца тяжёлое медное кольцо, положила его на аналой.
— Не могу я, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Не могу за него. Простите, люди добрые.
Не перед Богом — перед собой кривить душой не стану.
Люблю я Ивана. И никого мне больше не надо.
Она шагнула с места, подошла к Ивану, взяла его за руку. Пальцы их переплелись, и Анфиса почувствовала, как дрожит его ладонь.
— Пойдём, Ваня, — сказала она. — Куда хочешь пойдём.
Хоть на край света.
Иван сжал её руку, улыбнулся — впервые за многие дни.
— Пойдём, — ответил он.
И они пошли к выходу, мимо остолбеневшего Митрофана, мимо разинувших рты прихожан, мимо всего мира.
На пороге Анфиса обернулась. Батюшка смотрел на них с доброй, чуть печальной улыбкой.
А в глубине церкви, у самой стены, стояла бабка Ефимия.
Как она здесь оказалась? Когда приехала? Анфиса не знала. Но бабка смотрела на неё, и в глазах её не было гнева.
Была усталость. И, кажется, облегчение.
— С Богом, внучка, — одними губами прошептала Ефимия.
— Живите.
Анфиса кивнула и шагнула за порог.
****
Солнце ослепило после полумрака церкви. Августовское, тёплое, оно заливало светом дорогу, поле, лес вдалеке. Пахло увядающей травой, скошенным хлебом и — да, полынью. Горькой, терпкой, но теперь уже не ядовитой, а родной, своей.
— Ваня, — сказала Анфиса, останавливаясь и глядя на него. — Ты пришёл. Я думала — всё, конец. А ты пришёл.
— Я же обещал, — ответил он, обнимая её. — Я всегда приду. Слышишь? Всегда.
Они стояли посреди дороги, обнявшись, и мимо них текла жизнь — шли люди, ехали телеги, кричали дети. Но им не было ни до кого дела. Были только они вдвоём.
И запах полыни, который теперь пах свободой.
. Продолжение следует.
Глава 4