РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Неделя пролетела как один день. Покос кончился, началась страда — сено сушили, ворошили, сгребали и метали в стога.
Работы было невпроворот, и Анфиса с бабкой возвращались домой затемно, валясь с ног от усталости. Но, несмотря на это, Анфиса чувствовала себя так, будто внутри у неё горел негасимый огонёк.
Она просыпалась до свету, ещё затемно управлялась по хозяйству и бежала на луг, надеясь увидеть его.
Иван появлялся каждый день. Приезжал на телеге, грузил снопы, увозил их на гумно. И каждый день их взгляды встречались — коротко, остро, как удар серпа. Иногда он проходил совсем близко, и тогда Анфиса замирала, чувствуя, как воздух между ними становится плотным и тягучим, как мёд. Но больше он не подходил. Не заговаривал. Только смотрел — долго, пристально, до дрожи, и уезжал.
Анфиса извелась вся.
По ночам не спала, ворочалась на жёсткой лавке, прислушивалась к ночным шорохам и думала только об одном: почему? Почему он не подходит?
Ведь было же, было между ними что-то на реке.
Не могло померещиться.
Бабка Ефимия ходила хмурая, поглядывала на внучку с подозрением, но молчала.
Только вздыхала тяжко да крестилась на ночь дольше обычного.
Анфиса пробовала заговаривать с Ванькой сама.
Вертелась поближе, когда он грузил снопы, поправляла платок, улыбалась. Но он будто не замечал. Отвернётся, кинет пару слов мужикам и уедет, даже не взглянув.
Обида закипала в груди.
Горькая, солёная, как пот на губах после работы.
«Что ж ты, Ванька, — думала она, глядя вслед удаляющейся телеге. — То ли боишься чего, то ли разлюбил, не полюбивши?»
А на сердце скребли кошки. И запах полыни, который ещё недавно казался сладким, теперь снова стал горьким, как и положено.
****
В субботу, после обеда, бабка отпустила её проведать Польку. Сама Ефимия собралась в церковь — за пять вёрст, в соседнее село, ко всенощной.
Ушла затемно, наказав строго:
— Ты гляди у меня, Анфиса. К ночи чтоб была дома. И без глупостей. Я всё вижу, даже издалека.
— Хорошо, бабушка, — кивнула Анфиса, пряча глаза.
Но едва бабкина спина скрылась за поворотом, она подхватила юбку и побежала к Польке.
Сердце колотилось, предчувствуя что-то важное.
Она сама не знала, что именно, но ноги несли быстрее ветра.
Полька встретила её на крыльце — сияющая, загадочная.
— А у меня новость, — выдохнула она, едва Анфиса переступила порог.
— Ванька Зотов придёт сегодня. Мать его просила нашим дров напилить, а наши в город уехали.
Так он вечером зайдёт, я сама слышала, как мать ему говорила.
У Анфисы перехватило дыхание. Ноги подкосились, и она опустилась на лавку.
— Придёт? — переспросила она шепотом.
— Ну да. Ты чего побледнела? — Полька засмеялась. — Боишься али радуешься?
— Не знаю, — честно ответила Анфиса.
— И радуюсь, и боюсь.
— А ты не бойся, — Полька присела рядом, обняла за плечи. — Ты красивая, Анфиса.
Глаза у тебя — загляденье.
Он сам на тебя смотрит, я ж вижу. Только стесняется, наверное. Или мать ему запрещает.
Аграфена — женщина суровая.
— Почему запрещает? — насторожилась Анфиса.
— Ну, — замялась Полька, — ты же знаешь.
Небогатые вы.
А Аграфена после смерти мужа о сыне одном думает. Ей невестку нужно такую, чтоб и с хозяйством управилась, и приданое было.
Мельниковых дочек, может, и не заполучить, а кто победнее — есть.
Вон, Фроська Кривая с того краю, у них коров две, хозяйство крепкое. Или Дунька Зайцева — та хоть и страшненькая, зато отец лошадьми торгует.
Слова Польки падали в душу, как капли расплавленного свинца. Анфиса сжалась, обхватила плечи руками.
— Значит, не пара я ему, — глухо сказала она.
— Не знаю, — честно ответила Полька. — Может, и пара, если он сам захочет.
А захочет ли — поглядим.
Они сидели молча, глядя на дорогу. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, и в воздухе снова поплыл знакомый, горьковатый запах полыни.
***
Он пришёл, когда солнце уже почти село, окрасив небо в багровые тона. Анфиса увидела его из окна — широкоплечий, в холщовой рубахе с закатанными рукавами, с топором через плечо.
Сердце её подпрыгнуло и забилось где-то в горле.
— Пришёл, — выдохнула Полька. — Ну, я пойду, встречу.
А ты сиди пока, не высовывайся.
Она выскочила на крыльцо, и до Анфисы донеслись голоса — Полькин звонкий и его, низкий, чуть хрипловатый.
О чём говорили — не разобрать, но сердце колотилось так, что в ушах шумело.
Потом шаги. Стук топора во дворе. Полька вернулась:
— Сидеть тут собралась? Иди, помоги ему хоть дрова таскать.
А то застыла, как статуй.
Анфиса встала, одёрнула кофту, поправила косу. Выдохнула — и вышла во двор.
Он стоял у поленницы, широко расставив ноги, и сноровисто рубил чурбаки.
Рубаха прилипла к спине, мышцы ходили под кожей, и Анфиса замерла на мгновение, любуясь.
Потом подошла ближе.
— Здравствуй, Ваня, — сказала тихо.
Он обернулся. Взгляд его упал на неё, и что-то дрогнуло в лице. То ли радость, то ли испуг — не поймёшь.
— Здравствуй, Анфиса, — ответил он хрипло. — Ты чего тут?
— Помочь пришла. Дрова таскать.
Он помолчал, кивнул.
— Ну, помогай.
Она подхватывала нарубленные поленья, складывала в поленницу. Работа была нетрудной, но она нарочно медлила, задерживаясь рядом, чтобы чувствовать его близость.
Он работал, не поднимая глаз, но Анфиса видела — краем глаза, кожей, каждой жилочкой, — как он напряжён, как сжимаются его челюсти, как тяжело дышит.
— Что молчишь, Ваня? — спросила она, когда очередная охапка легла на место.
— Или слова для меня нет?
Он остановился. Опустил топор. Повернулся к ней.
— Есть слова, — сказал глухо.
— Да говорить их не надо.
— Почему не надо? — Анфиса шагнула ближе. Глаза её горели в сумерках. — Я жду.
Всю неделю жду. Ты на меня смотришь, а сам молчишь.
Я тебе не люба, что ли?
— Люба, — выдохнул он, и это слово вырвалось само, помимо воли. — Очень люба, Анфиса.
До дрожи, до боли.
Она замерла. Сердце на миг остановилось, а потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет.
— Так чего ж? — прошептала она, глядя в его глаза, в которых теперь не было ни спокойствия, ни равнодушия — только жгучая, почти отчаянная страсть.
— А того, — он шагнул к ней, схватил за плечи, притянул к себе, — что нельзя нам.
Слышишь? Нельзя.
Мать моя… она другую невесту хочет. А ты… ты бедная, Анфиса. Бабка у тебя строгая, изба худая.
Не примут тебя в нашем дому.
Анфиса рванулась, высвободилась. Глаза её вспыхнули гневом.
— Значит, из-за коров да из-за избы? — голос её дрожал.
— Из-за того, что у меня приданого нет, ты меня не хочешь?
— Хочу! — Он почти крикнул, но осекся, оглянулся на окна.
— Хочу, глупая.
Так хочу, что ночами не сплю.
Но не могу я мать ослушаться.
Она одна меня подняла, после отца одна с нами маялась.
Я ей всем обязан.
— А мне? — тихо спросила Анфиса. — Мне ты чем обязан? Ничем.
Значит, и любить не за что.
— Люблю, — сказал он твёрдо, глядя в глаза. — Люблю, Анфиса.
В первый раз в жизни так люблю, что самого себя не узнаю.
Они стояли друг против друга в сгущающихся сумерках. Где-то вдалеке запели сверчки, пахло вечерней сыростью и полынью — горько, терпко, до слёз.
— Так что ж делать будем? — спросила Анфиса. — Если любишь — не отдавай никому.
Или я для тебя не дороже материных советов?
Он молчал. Долго, очень долго. Потом шагнул, обнял её — крепко, до хруста, до боли, прижал к себе.
— Не знаю, — прошептал он в её волосы, пахнущие сеном и той же полынью.
— Не знаю, Анфиса.
Дай мне время.
Она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — так же часто, как её собственное.
Закрыла глаза.
На миг показалось, что нет ничего вокруг — ни бедности, ни бабкиных запретов, ни материнской воли, только они двое и этот вечер.
— Время, — повторила она горько. — А его у нас, Ваня, может, и нет.
Он вздрогнул. Отстранился, заглянул в лицо.
— Это почему?
— А потому, — она подняла на него свои фиалковые глаза, в которых блестели слёзы, — что бабка меня за другого просватать хочет.
В Тарасовку, за вдовца.
Богатый, говорит, хозяйство крепкое.
Скоро сваты приедут.
Иван побелел. Руки его, только что обнимавшие так нежно, сжались в кулаки.
— Не пущу, — выдохнул он. — Не отдам.
— А что сделаешь? — горько усмехнулась Анфиса.
— Против бабки не пойдёшь.
Она меня с малолетства в строгости держала.
Не послушаюсь — проклянёт.
А без её благословения какая жизнь?
Они стояли, не в силах разомкнуть объятий, и каждый чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мир, ещё недавно такой понятный, рушился на глазах.
— Бежим, — вдруг сказал Иван хрипло. — В город. Тайно. Поженимся там, начнём новую жизнь.
Я работать буду, я сильный.
Не пропадём.
Анфиса подняла на него глаза. В них плескалось изумление, надежда и страх.
— В город? Без благословения?
Да бабка меня со свету сживёт, если найдёт.
И мать твоя…
— А ты выбирай, — перебил он. — Либо я, либо бабка с вдовцом.
Тишина повисла между ними, густая, как мёд, тяжёлая, как жернов. Анфиса смотрела на него и видела — он не шутит.
Он готов. Ради неё готов на всё.
Из окна донёсся голос Польки:
— Анфиса! Иди в дом, темнеет уже!
Анфиса вздрогнула, отстранилась.
— Мне пора, — прошептала она. — Бабка, поди, уже вернулась.
— Так что скажешь? — он схватил её за руку. — Завтра, в полночь, у старой мельницы.
Если решишься — приходи.
Если нет — прощай навсегда.
Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Потом выдернула руку и побежала к калитке, не оглядываясь.
****
Всю дорогу домой она шла как во сне. Ноги сами несли по знакомой тропе, а в голове крутилось одно: «Завтра, в полночь, у старой мельницы.
Приходить или нет?»
Дома было темно.
Бабка, видно, устала с дороги и легла спать. Анфиса прошмыгнула в свою светёлку, упала на лавку и замерла, глядя в потолок.
Запах полыни, проникающий в открытое окно, казался сегодня особенно горьким.
— Полынь — горечь, для покаяния, — прошептала она бабкины слова.
И заплакала.
Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить. Плакала о том, что жизнь сложная, что любовь горькая, что выбирать приходится между сердцем и долгом. И не знала, что выберет завтра.
А в окно лился лунный свет,пахло ночной свежестью, и где-то далеко, у старой мельницы, шумела вода, отсчитывая последние часы перед решением.
***
Анфиса не спала всю ночь.
Луна, круглая и белая, как бабкино блюдо, заглядывала в окошко светёлки, чертила на полу серебряные дорожки. Запах полыни плыл с улицы — густой, настойчивый, пропитывал подушку, одеяло, волосы. Анфиса лежала на спине, глядя в потолок, и ворочала тяжёлые мысли, как камни.
«Уйти или остаться?»
Иван ждал её у старой мельницы. Сегодня, в полночь.
А потом — город, новая жизнь, свобода.
Или позор, бабкино проклятье, нищета и неизвестность.
Она думала о бабке.
Ефимия спала за перегородкой, и сквозь тонкие доски было слышно её дыхание — тяжёлое, старческое, с присвистом.
Сколько она себя помнила, бабка была рядом. Строгая, суровая, но — родная. Единственная. Которая кормила, поила, лечила, когда Анфиса в детстве болела.
Которая научила её и косить, и прясть, и молиться.
Которая порола за непослушание, но и жалела по-своему, молчаливо, без лишних слов.
«Проклянёт, — стучало в висках. — Если уйду без спросу, без благословения — вовек не простит. И Бог накажет».
А потом всплывало другое — глаза Ивана.
Его голос: «Люблю, Анфиса.
В первый раз в жизни так люблю, что самого себя не узнаю».
Его руки, сильные, надёжные, которые обнимали так крепко, что косточки хрустели. Его слова: «Бежим. В город. Не пропадём».
И ещё одно — тоска по другой жизни. По той, где не надо гнуть спину с утра до ночи, где есть красивые платья и туфельки, где можно не бояться, что завтра нечего будет есть.
Вспомнилась картинка в журнале — девушка в белом, с зонтиком. Может, там, в городе, она сможет стать такой?
Может, там её ждёт та самая счастливая жизнь, о которой она мечтала столько ночей?
К полуночи решение созрело.
Анфиса тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялась с лавки. Натянула единственное приличное платье — тёмно-синее, бабкой перешитое из старого сарафана.
Заплела косу туго, чтобы не растрепалась в дороге.
Сунула в узелок краюху хлеба да луковицу — больше взять было нечего.
На мгновение замерла у иконы в углу. Перекрестилась торопливо, шепча: «Прости меня, Господи, если грешу».
Бабка не шевелилась.
Дышала ровно, тяжело.
Анфиса на цыпочках прокралась к двери, отодвинула засов — тот жалобно скрипнул.
Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Только сверчки стрекочут за окном да где-то далеко лает собака.
Шаг за порог.
Ещё шаг.
Холодная роса обожгла босые ноги . Оглянулась на избу. Чёрная, приземистая, она стояла среди полыни, как старая наседка. На мгновение сердце сжалось — до того знакомо, до того родно было это крыльцо, это окошко, эта труба над крышей.
— Прощай, бабушка, — шепнула Анфиса и, не оглядываясь больше, побежала в ночь.
****
Полынь хлестала по ногам, оставляя на коже горький липкий сок. Тропинка к мельнице вилась среди высоких кустов, едва различимая в лунном свете.
Анфиса бежала, спотыкаясь о кочки, падала, поднималась и снова бежала. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
Она боялась.
Боялась до дрожи, до холодного пота на спине. Но ещё больше боялась опоздать. Вдруг он не дождётся?
Вдруг подумает, что она не пришла, и уйдёт?
Мельница показалась из-за поворота — старая, заброшенная, с обломанным колесом.
Чёрная громада на фоне звёздного неба. Анфиса выдохнула, остановилась, переводя дух. Прислушалась.
Тишина. Только вода журчит где-то внизу да ветер шелестит листвой.
— Ваня, — позвала она шёпотом. — Ваня, ты здесь?
Из тени шагнула фигура. Высокая, широкая, родная.
— Здесь я, — глухо отозвался Иван. — Думал уж, не придёшь.
Он подошёл, взял её за руки.
Ладони у него были холодные, несмотря на тёплую ночь.
— Пришла, — выдохнула Анфиса. — Решилась. Ваня, я боюсь.
Страшно мне.
— Не бойся, — он притянул её к себе, обнял. — Вместе мы.
Всё выдюжим.
Он пах сеном, махоркой и речной свежестью.
Анфиса уткнулась носом ему в грудь и на миг зажмурилась — так хорошо, так спокойно стало вдруг.
— Идти далеко, — сказал Иван. — До города вёрст тридцать.
К утру надо успеть, пока нас не хватились. Ты готова?
— Готова, — кивнула она, хотя ноги дрожали, а в груди щемило от страха.
Они пошли.
Сначала по тропе вдоль реки, потом свернули на большак. Луна освещала дорогу, делая её похожей на длинную серую ленту. Вокруг — ни души. Только лес по обеим сторонам шумит тревожно да совы перекликаются.
Долго молчали.
Шли быстро, не оглядываясь
. Иван нёс котомку с припасами, Анфиса прижимала к груди свой узелок.
— Ваня, — спросила она наконец, — а мать твоя? Что она скажет, когда утром не найдёт тебя?
Он помолчал, сжал челюсти.
— Переживёт, — ответил глухо. — Я ей написал записку, под подушку положил.
Что, мол, люблю тебя, Анфису, и без неё жизни нет.
Прощения просил. А дальше — как Бог даст.
— А если проклянёт? Если не простит никогда?
Иван остановился, повернулся к ней. В лунном свете лицо его казалось бледным, осунувшимся.
— А ты? Ты бабкиного не боишься проклятья?
— Боюсь, — честно ответила Анфиса. — Очень боюсь. Но без тебя, Ваня, ещё страшнее.
Он поцеловал её.
Впервые по-настоящему — не коротко, не робко, а долго, крепко, до головокружения.
У Анфисы подкосились ноги, и она повисла на нём, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
А когда оторвались друг от друга, оба дрожали.
— Идём, — сказал он хрипло. — Надо спешить.
Они пошли дальше, взявшись за руки. И ни один не оглянулся назад.
****
Рассвет застал их вёрстах в десяти от деревни. Небо на востоке порозовело, звёзды побледнели, и мир постепенно просыпался.
Анфиса еле переставляла ноги — стёрла ноги в кровь, от усталости кружилась голова.
Иван поддерживал её, тащил почти на себе.
— Осталось немного, — подбадривал он. — К полудню дойдём.
Там, за лесом, уже город начинается.
Они присели отдохнуть на опушке. Анфиса разула израненные ноги, Иван перевязывал их чистой тряпицей, оторванной от своей рубахи.
Она смотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, тронутые росой, и чувствовала такую острую, пронзительную любовь, что хотелось плакать.
— Ваня, — сказала она тихо, — а что мы в городе делать будем?
Я ничего не умею, кроме как в поле работать да коров доить.
— Работу найдём, — уверенно ответил он. — Я сильный, управлюсь. А ты по хозяйству где-нибудь пристроишься.
Не пропадём.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. На миг показалось, что всё будет хорошо.
Что они справятся
. Что любовь их победит всё — и нужду, и голод, и людскую молву.
— Вставайте, голуби!
Грубый окрик, раздавшийся из-за кустов, заставил их подскочить на месте. Из утреннего тумана выступили две фигуры.
Анфиса узнала их сразу — дядька Прохор, сосед, и молодой ещё парень, кажется, из Тарасовки.
— Иван Зотов? — Прохор подошёл ближе, вглядываясь. — А ну, признавайся, куда путь держишь с девкой?
Это ж Филимоновых Анфиса, никак?
Они стояли, не шевелясь. Сердце Анфисы провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту.
— Дядька Прохор, — начал Иван, шагнув вперёд, загораживая её собой. — Мы это… в город идём. По делу.
— По делу? — усмехнулся мужик. — Знаем мы ваши дела. Бегством, значит, решили, без родительского благословения? Ах вы, пострелы! А ну, марш обратно.
Ефимия ваша всю деревню на уши подняла, обыскалась девки.
И твоя мать, Ванька, ревмя ревёт. Нелюди вы, вот вы кто. Ни стыда, ни совести.
— Не пойдём мы обратно, — твёрдо сказал Иван, сжимая кулаки.
— Мы любим друг друга.
Пожениться хотим.
— Любят они, — сплюнул Прохор. — А спросили кого? А благословение где? А ну, быстро за нами.
Не то силой поведём, парня свяжем да в стан доставим.
Там разберутся, кто кого любит.
Иван шагнул было вперёд, но Анфиса схватила его за руку.
— Не надо, Ваня, — прошептала она побелевшими губами. — Не надо драки. Вернёмся.
Всё равно не убежим.
— Анфиса! — Он обернулся к ней, в глазах его была боль и отчаяние. — Не может быть!
— Может, — горько усмехнулась она. — Видно, не судьба.
Они пошли назад, впереди дядька Прохор с напарником, сзади — Анфиса с Иваном, взявшись за руки. Солнце поднималось над лесом, обещая жаркий день, но обоим было холодно. Холодно и пусто.
***
В деревню их привели к полудню.
У Ефимииной избы собралась толпа. Бабка стояла на крыльце — бледная, осунувшаяся за одну ночь, с красными от слёз глазами.
Увидев Анфису, она не бросилась к ней, не закричала.
Только перекрестилась широко и сказала тихо, но так, что услышали все:
— Чтоб ты, девка, проклята была, если хоть шаг ещё сделаешь без моего слова.
В дом заходи. Сейчас.
И ты, парень, — она перевела взгляд на Ивана, — ступай к матери своей.
И думай, чем думать надо было, когда девку с пути сбивал.
Анфиса поднялась на крыльцо, чувствуя на себе сотни глаз. Остановилась, обернулась.
Иван стоял посреди улицы, окружённый мужиками, и смотрел на неё.
В глазах его была пустота.
Так и разошлись.
В разные стороны. Под пересуды и вздохи деревенских.
В избе пахло полынью — сухие пучки висели под потолком, отпугивая нечисть.
Бабка села на лавку, уронила руки на колени и долго молчала.
Анфиса стояла у порога, не смея поднять глаз.
— Ну, — сказала наконец Ефимия глухо, — дождалась я от тебя, внучка. Ославила на всю деревню. Опозорила на старости лет.
— Бабушка, я люблю его, — прошептала Анфиса.
— Люблю, — передразнила бабка. — А меня не любишь? Меня, старуху, которая тебя выходила, вынянчила, всему научила? Меня под старость лет хочешь одну оставить, с чужими людьми век доживать?
— Я бы вернулась, — всхлипнула Анфиса. — Я бы… мы бы приезжали…
— Ври больше, — оборвала Ефимия. — Знаю я эти приезды.
Раз в год по обещанию. А помру — и не узнаешь даже. Всё, Анфиса. Будет тебе наука.
Сваты из Тарасовки приедут через неделю. Пойдёшь за вдовца, как я решила.
И не смей перечить — прокляну прилюдно, при всей деревне. И Богом клянусь — сделаю.
Анфиса рухнула на колени, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись от беззвучных рыданий.
А за окном, в густой полыни, стрекотали кузнечики, и пахло летом, свободой и несбывшимся счастьем.
. Продолжение следует.
Глава 3