РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Солнце взошло над Заречьем рано и сразу по-хозяйски принялось за свою работу.
Первые лучи скользнули по маковкам церкви на том берегу, зажгли золотом купола, побежали дальше — по крышам, по садам, по мокрой от росы траве.
Утро обещало быть жарким, даже душным — такие дни бывают в начале лета, когда природа ещё не растратила весеннюю свежесть, но уже дышит зноем.
Наталья вышла из дома, когда солнце только поднялось над лесом. Воздух был чист и прозрачен, пахло молодой крапивой, мятой и ещё чем-то сладким — то ли цветущая липа начинала, то просто медовые травы у реки.
Роса тяжело лежала на листьях лопухов, на придорожной полыни, на тропинке, ведущей к дому Степаниды.
Наталья остановилась у калитки, оглянулась на свой дом.
В утреннем свете он казался не таким уж страшным — ставни потемневшие, крыльцо покосилось, но жить можно.
Если захотеть.
Если очень захотеть. Она поправила платок, одернула чистую кофту — единственную, что нашлась в сундуке без пятен — и решительно зашагала по улице.
Деревня просыпалась.
У колодца уже толпились бабы с вёдрами, переговаривались, поглядывали на Наталью.
Она шла, опустив голову, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, осуждающих, насмешливых. Шепотки летели следом, как осенние листья:
— Гляди-ка, Наташка-то куда наладилась?
— А ты не знаешь? К Степаниде Гущиной. Говорят, мириться пошла.
— Мириться? После того, как та ей стекло выбила? Чудны дела...
— А может, опять за Ванькой? — хохотнул кто-то.
Наталья стиснула зубы и пошла быстрее.
Ноги несли сами, только бы мимо, только бы не слышать.
Но слова впивались в спину, как репьи, и с каждым шагом идти становилось тяжелее.
У калитки Степаниды она остановилась, перевела дух.
Дом Гущиных стоял крепкий, ладный — ставни крашеные, забор целый, у крыльца мальва цветёт розовыми и белыми свечками.
В палисаднике — ноготки, бархатцы, а по плетню вьётся ипомея, уже раскрыла навстречу солнцу свои синие граммофончики.
Наталья постучала. Тишина.
Потом послышались тяжёлые шаги, и калитка отворилась.
На пороге стояла Степанида — в старой юбке, в переднике, с мокрыми руками.
Увидела Наталью, и лицо её осветилось — не улыбкой даже, а чем-то тёплым, одобрительным.
— А я уж думала, не придёшь, — сказала она просто. — Заходи, чего стоишь.
У меня дел невпроворот.
Она посторонилась, пропуская Наталью во двор. И сразу, с порога, окунула в работу:
— Вон гряды полоть надо — морковь лезет, а лебеда её забивает.
Лопата в сарае, бери и пошли.
Я пока корову подою, потом вместе управимся.
Наталья кивнула, пошла к сараю.
В сарае пахло сеном, пылью и мышами.
Лопата нашлась сразу — старая, но крепкая, черенок отполированный, видно, что в руках держат не первый год.
Наталья вышла в огород.
Огород у Степаниды был большой, ухоженный.
Гряды тянулись ровными рядами — лук, морковь, свёкла, капуста.
В конце огорода — картошка, уже зелёная, ботва густая.
За плетнём — река видна, блестит на солнце, переливается.
Над рекой чайки кричат, рыбачат.
Наталья присела на корточки, принялась полоть.
Земля была тёплая, влажная после вчерашнего дождя, сорняки выдёргивались легко, с корнем. Работа монотонная, привычная — сколько раз она так сидела на своём огороде, при Артёме.
И руки сами делали дело, а мысли текли медленно, как река.
Степанида пришла через полчаса, с подойником в руках.
Поставила молоко в погреб, подошла, присела рядом на корточки, тоже принялась полоть. Работали молча, и в этом молчании было что-то правильное, успокаивающее.
Солнце поднималось выше, припекало всё сильнее.
Наталья скинула кофту, осталась в одной лёгкой рубахе.
Руки уже устали, спина ныла, но она не останавливалась.
Хотелось доказать — себе, Степаниде, всей деревне, — что она ещё на что-то годна.
— Молодец, — сказала Степанида, выпрямляясь и разгибая спину. — Работаешь споро.
Артём, видать, приучил.
Наталья вздрогнула от этого имени, но головы не подняла.
— Приучил, — ответила тихо. — Мы с ним вместе всегда всё делали.
И огород, и дом, и по хозяйству. Вместе.
Степанида вздохнула.
— Царство ему небесное. Хороший мужик был. Все говорили.
Она помолчала, потом спросила осторожно:
— А ты, Наташ... Ты сама-то как? Легче хоть немного стало?
Наталья оторвала очередной сорняк, отбросила в сторону, вытерла пот со лба.
— Не знаю, Степанида.
Сегодня утром вроде легче.
А как вечером будет — не ведаю. Боюсь я вечера.
Ночью особенно страшно. Просыпаюсь — и кажется, что Артём рядом лежит. А его нет.
И никогда не будет.
Степанида поджала губы, покачала головой.
— Это пройдёт.
Не сразу, но пройдёт. У меня тоже... — она запнулась.
— У меня муж первый помер, лет десять назад.
Тоже тосковала, тоже пить пробовала. Хорошо, Ванька тогда рядом оказался, хоть и пьяница, а не дал пропасть. Женился на мне, в дом привёл. Так и живём.
— Любишь его? — спросила Наталья просто.
Степанида усмехнулась горько.
— Люблю? Не знаю.
Привыкла. Без него скучно, а с ним — тошно.
Такая наша бабья доля. Ты не думай, я не жалуюсь.
Живу как все. А любовь...
Любовь она один раз бывает. У тебя была — и ладно. Другим и того не дано.
Они снова замолчали.
Солнце пекло вовсю, над огородом гудели пчёлы, перелетали с цветка на цветок.
Где-то в траве стрекотали кузнечики, и этот звук был таким ровным, таким летним, что казалось, ничего плохого в мире просто не может быть.
К полудню управились с грядами. Степанида позвала в дом — обедать. В избе было прохладно, пахло свежим хлебом и щами.
На столе — чугунок с картошкой, солёные огурцы, лук зелёный, хлеб ржаной.
Наталья смотрела на эту простую еду и чувствовала, как во рту собирается слюна — есть хотелось неимоверно.
— Ешь, не стесняйся, — сказала Степанида, наливая ей полную тарелку щей.
— Работы сегодня много будем. После обеда — коровник чистить, потом баню топить.
А вечером в лес схожу за травой, крапивы нарвать для кур. Со мной пойдёшь?
— Пойду, — кивнула Наталья, жадно хлебая щи.
После обеда работа закипела с новой силой.
Коровник у Степаниды был старый, но крепкий, корова — ласковая, с большими влажными глазами. Наталья чистила стойло, подкладывала свежую солому, а корова смотрела на неё и жевала свою жвачку, и в этом спокойном, размеренном движении было что-то умиротворяющее.
Баню топили по-чёрному, по-деревенски.
Степанида сама накладывала дрова, разжигала, а Наталья носила воду из колодца.
Вёдра тяжёлые, плечи ноют, но Наталья не жаловалась.
Носила и носила, пока кадка в бане не наполнилась до краёв.
— Ну, теперь пусть греется, — сказала Степанида, вытирая пот. — А мы в лес. Пока солнце не село.
Лес начинался сразу за огородами, за речкой, за лугом.
Туда шли через поле — по узкой тропинке, среди высокой травы, усыпанной цветами: ромашки, колокольчики, клевер.
Воздух здесь был густой, медовый, пьянящий.
Над головой, в синем небе, пел жаворонок — заливался, трепетал крыльями, и от этой песни на душе становилось легко и грустно одновременно.
Степанида шла быстро, уверенно, Наталья еле поспевала за ней.
У леса остановились, перевели дух. Лес стоял тёмной стеной — сосны, ели, берёзы.
Пахло смолой, прелой листвой и ещё чем-то таинственным, древним.
— Крапива тут хорошая, — сказала Степанида, углубляясь в лес. — Молодая, сочная.
Куры её любят. Да и нам не помешает — щи с крапивой сварим, полезно.
Они собирали крапиву в большие мешки, рвали руками, не боясь обжечься — Степанида научила, как брать, чтобы не жгло.
Наталья слушала, запоминала, и впервые за долгое время чувствовала, что она нужна.
Кому-то нужна.
Хоть для крапивы, хоть для грядок, хоть просто так.
Солнце клонилось к закату, когда они вышли из леса.
Нагруженные мешками, усталые, но довольные, они брели по тропинке обратно.
Вечер опускался на землю — тихий, ласковый, тёплый.
Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багровые и золотые тона.
Река горела в закатных лучах, как расплавленное золото.
Где-то на том берегу запели девки — ту же песню, что вчера, протяжную, грустную, щемящую.
Наталья остановилась, заслушалась.
— Красиво, — сказала она тихо.
— Красиво, — согласилась Степанида. — А ты не замечала раньше?
Наталья покачала головой.
— Раньше не до того было. Всё бегом, всё суетой.
А с Артёмом мы любили вечерами на реку ходить, закат смотреть.
А потом... потом я и света белого не видела. Только стены, только бутылку, только тоску.
Степанида взяла её за руку.
— А теперь видишь?
— Вижу, — ответила Наталья, и на глазах у неё выступили слёзы. — Вижу, Степанида.
И страшно мне.
Страшно, что завтра опять не захочу видеть.
Что сорвусь, напьюсь, и всё пойдёт по новой.
— Не сорвёшься, — твёрдо сказала Степанида.
— Я рядом буду. Не дам.
А захочешь пить — ко мне приходи. Чай пить будем, разговаривать.
А не хочешь чай — вместе плакать будем.
Бабы мы, нам плакать не зазорно. Лишь бы не пить.
Они пошли дальше, к деревне, к огонькам, что зажигались в окнах. Ночь опускалась на Заречье быстрая, как всегда летом.
Зажглись звёзды, выплыла луна, и в её холодном свете деревня казалась сказочной, нереальной.
У калитки Степаниды они остановились.
— Завтра приходи, — сказала Степанида. — Работы много.
А вечером в баню сходим.
Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Наталья.
Она пошла к своему дому одна.
Ноги гудели, спина ныла, но на душе было светло.
Впервые за два года.
Она вошла в избу, зажгла лучину, огляделась.
Чисто, прибрано, на столе черёмуха в банке
. И вдруг ей захотелось молиться.
Она подошла к образу, встала на колени, перекрестилась.
И долго стояла так, шепча слова, которые сама не слышала.
А за окном светила луна, и река текла, и где-то пел соловей, и мир был огромен, прекрасен и равнодушен к маленькой человеческой судьбе.
Но может быть, в этом равнодушии и было спасение — в том, что мир продолжается, несмотря ни на что.
И завтра снова взойдёт солнце.
И будет новый день.
И можно будет жить.
*****
Неделя пролетела как один день. Наталья вставала с первыми петухами, умывалась ледяной колодезной водой и бежала к Степаниде.
Работы было невпроворот — огород полоть, корову обиходить, баню топить, в лес за травами ходить. Руки ныли, спина гудела, но в этой усталости было что-то целительное, правильное.
Вечерами они пили чай с мятой, сидели на завалинке, смотрели на закат и говорили, говорили без умолку — о жизни, о мужиках, о бабьей доле, о том, что было и что будет.
И Наталья начала оживать.
Не сразу, потихоньку, как дерево после долгой зимы выпускает первые почки.
В глазах появился свет, на губах — робкая улыбка.
Она даже причесываться стала аккуратно, платок поправлять, кофту чистую надевать.
Степанида молча замечала эти перемены и радовалась про себя, но вслух не говорила — боялась спугнуть.
Но деревня не дремлет. Деревня всё видит, всё замечает и всему даёт свою оценку.
В то утро Наталья вышла из дома пораньше, пока солнце только поднималось над лесом.
День обещал быть жарким — небо чистое, безоблачное, только на востоке розовеет заря, обещая погоду.
Роса тяжело лежала на траве, на лопухах, на придорожной полыни. Воздух был прозрачен и свеж, пахло мятой, крапивой и ещё чем-то сладким — цветущей липой, что росла у околицы.
Наталья шла по улице, стараясь не смотреть по сторонам.
Но спиной чувствовала взгляды.
У колодца, как всегда, толпились бабы с вёдрами.
И как всегда, шепотки летели следом:
— Гляди-ка, Наташка-то наша прямиком к Степаниде топает. Уж вторую неделю.
— А ты не знала? Подружились бабы. Чудны дела...
— Подружились? — хмыкнула Павловна, та самая, что когда-то приносила Наталье молоко. — Степанида добрая, она всех жалеет. А толку-то?
Наташка всё одно пропащая.
Такие не исправляются.
— А может, и исправится? — робко вступилась молодая девка, Нюрка, что замуж недавно вышла. — Человек же...
— Молчи, Нюрка, — оборвала её Павловна.
— Не знаешь жизни — не учи учёных. Эта гулящая, она и есть гулящая.
Ей бы только пить да с мужиками валяться.
Небось, и к Степаниде ходит, чтобы Ваньку её окрутить.
Степанида-то дура, не видит, а мы видим.
Наталья сжала зубы и прибавила шагу.
Хотелось обернуться, закричать, что это неправда, что она не такая, что она хочет жить по-человечески.
Но сил не было.
И потом — кто её слушать будет? Слово бабье — что вода в решете: выльется и не останется.
У калитки Степаниды она перевела дух.
За плетнём цвела мальва — высокая, розовая, алая, белая. Шмели гудели над цветами, деловито перелетая с одного на другой.
Солнце уже поднялось выше, золотило крыши, играло в стёклах окон.
Степанида встретила её во дворе — хмурая, озабоченная.
— Слышала? — спросила вместо приветствия.
— Слышала, — Наталья опустила голову. — У колодца бабы... Всё уши прожужжали.
— А ты не слушай, — отрезала Степанида
. — Бабы — они бабы и есть.
Языками молоть — их работа. Ты дело делай.
А дело у нас сегодня — сено ворошить.
Погода стоит, сухо, надо успеть, пока дожди не пошли.
Они пошли на заливные луга за рекой.
Тропинка вела через поле, мимо берёзовой рощи, вниз к реке.
Утро разгоралось, солнце припекало уже совсем по-летнему.
В высокой траве стрекотали кузнечики, порхали бабочки — лимонницы, крапивницы, а то и махаон пронёсся, царственный и яркий. Воздух дрожал от зноя, пахло нагретой землёй, полынью и мёдом.
Река встретила их прохладой. Ворскла текла неторопливо, вода тёмная, глубокая, у берега заросшая камышом.
На том берегу — луга, леса, деревни. Где-то далеко мычала корова, кричал петух.
Над водой носились стрекозы — синие, зелёные, прозрачные.
Перешли реку вброд — вода по колено, холодная, обжигающая. Наталья ойкнула, засмеялась, подхватила юбку.
Степанида тоже засмеялась — редко она смеялась, а тут не удержалась.
— Хорошо-то как! — выдохнула Наталья, выбираясь на берег. — Господи, хорошо-то как!
И как я раньше этого не замечала?
— А ты замечай теперь, — сказала Степанида.
— Жизнь она вон она — вокруг.
А мы всё внутрь смотрим, на свою боль, на свою тоску.
А надо наружу. Наружу глядеть — там свету больше.
На лугах работа кипела.
Сено уже подсохло, надо было ворошить, чтобы продувало ветром и досушивало солнце.
Наталья взяла грабли, пошла по рядам. Работа привычная, деревенская — сколько раз она так с Артёмом на покос ходила.
И руки сами делали дело, а мысли текли медленно, как река.
Степанида работала рядом, молча, споро.
К полудню управились с половиной луга.
Присели отдохнуть в тени старой ракиты, что росла у самой воды. Степанида достала из узелка хлеб, сало, лук, налила квасу из бутылки.
— Ешь, — сказала она, протягивая Наталье краюху.
Наталья взяла хлеб, откусила, прожевала. И вдруг спросила:
— Степанида, а ты веришь, что я могу исправиться? По-настоящему?
Степанида посмотрела на неё долго, пристально. Потом ответила:
— Верю.
Только ты сама должна верить. Никто за тебя не поверит.
Бабы языками треплют — это одно. А ты внутрь смотри. Что у тебя там? Свет или тьма?
Наталья задумалась. Помолчала, потом сказала тихо:
— Не знаю.
Вроде свет пробивается.
А вчера ночью проснулась — и так тошно стало, так тошно.
Думала, не выдержу.
К бутылке потянулась, под лавкой у меня ещё с прошлого раза оставалась.
Уже взяла в руки, уже откупорить хотела.
А потом вспомнила, как мы с тобой чай пили, как ты говорила... И не стала. Вылила в рукомойник.
Степанида перекрестилась.
— Слава тебе, Господи. Выдержала. Значит, сила в тебе есть. Не пропадёшь.
Они еще посидели молча, глядя на реку. Вода текла, не спешила, играла на солнце бликами.
Где-то высоко, в синем небе, плыли белые облака, похожие на лебедей. Ветер шелестел в листве ракиты, приносил прохладу.
— А знаешь, — вдруг сказала Степанида, — я ведь тоже чуть не спилась, когда первый муж помер. Тоже тоска была — смертная.
Тоже пила.
А потом Ванька пришёл.
Не любила я его тогда, да и сейчас не знаю, люблю ли.
А он пришёл, сказал: "Выходи за меня, вместе легче будет".
И правда, легче стало. Не одна.
Ты, Наташка, тоже не одна теперь. Я с тобой.
Наталья смотрела на неё и чувствовала, как глаза наполняются слезами. Хорошими слезами, благодарными.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — Спасибо.
К вечеру вернулись в деревню. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые, золотые, лиловые тона.
Над рекой поднимался туман — лёгкий, молочный, он стелился по воде, цеплялся за камыши, за кусты ивы.
Где-то запели девки — протяжно, грустно, как умеют петь только в деревне на вечерней заре.
У калитки Степаниды они распрощались.
— Завтра воскресенье, — сказала Степанида. — В церковь пойдёшь со мной?
Наталья замялась.
В церкви она не была два года — с тех пор, как Артёма хоронила. Не могла. Боялась.
— Не знаю, — ответила тихо. — Страшно мне.
Вдруг бабы опять начнут?
— А ты не смотри на них. Ты на иконы смотри. Бог тебя не осудит. Бог милостив.
Наталья кивнула, попрощалась и пошла к своему дому.
Ноги гудели, спина ныла, но на душе было светло.
Она вошла в избу, зажгла лучину, огляделась.
Чисто, прибрано, на столе черёмуха в банке.
Она подошла к образу, перекрестилась, постояла немного.
А потом вдруг услышала шаги на крыльце. И голос. Пьяный, наглый, знакомый.
— Наташка-а-а! Открывай! Свои пришли!
Сердце упало. Пелагея. И Митька. И ещё кто-то — голосов много, все пьяные, все орут, стучат в дверь.
Наталья замерла.
В груди боролись страх и какое-то тёмное, тягучее желание открыть. Впустить.
Напиться. Забыться. Руки сами потянулись к засову.
— Наташка! Ты чё, оглохла?
Выходи гулять! Мы с тобой соскучились! — голос Пелагеи, визгливый, пьяный. — Бросила ты нас, подруга! Нехорошо!
Наталья стояла у двери, прижав руки к груди.
Сердце колотилось где-то в горле.
За окном темнело, ночная тьма наваливалась на деревню.
Луна ещё не взошла, было темно, хоть глаз выколи. Только звезды горели в вышине — холодные, далёкие, равнодушные.
— Да открой ты, чёрт тебя дери! — заорал Митька и забарабанил кулаками.
И вдруг Наталья услышала другой голос. Трезвый, твёрдый, знакомый.
— А ну, пошли отсюда! — это была Степанида.
— Что вы к человеку ломитесь?
Не видите — спать человек лёг?
А ну, брысь, пьянь подзаборная!
— А тебе-то чего, Степанида? — заголосила Пелагея. — Ты ей мать, что ли? Или сваха?
Ты Ваньку своего паси, а Наташка наша подруга!
— Подруга? — Степанида усмехнулась.
— А когда она под столом валялась, вы её подругами были?
А когда Фёдор её насиловал, вы где были?
За новой бутылкой бегали? Подруги... Тьфу! Убирайтесь, пока целы!
Послышалась возня, пьяная ругань, потом шаги — удаляющиеся, нехотящие. И тишина.
Наталья стояла, прижавшись к двери, и дрожала.
Всё тело дрожало мелкой дрожью.
А потом дверь тихонько скрипнула снаружи, и голос Степаниды сказал:
— Наташ, это я. Открой.
Она открыла.
На пороге стояла Степанида, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с палкой в руке.
Увидела Наталью, опустила палку, перевела дух.
— Я, как услышала, что они к тебе попёрлись, так сразу и побежала. Думала, не успею. Успела.
Наталья смотрела на неё и не верила. Зачем?
Зачем этой чужой бабе всё это? Зачем она бежала, зачем гнала пьяных, зачем палкой грозила?
— Ты чего? — спросила Степанида, заметив её взгляд.
— Думаешь, я зря?
Ты теперь моя. Я за тебя отвечаю. Если они тебя снова на дно утянут — я себе не прощу.
Так что терпи.
Вместе прорвёмся.
Она шагнула в избу, огляделась, кивнула довольно:
— Чисто у тебя. Молодец. А теперь ложись спать. Завтра рано вставать. В церковь пойдём.
— Степанида, — Наталья схватила её за руку. — А если они опять придут? Если ты не успеешь?
— Успею, — твёрдо сказала Степанида. — Я теперь всегда рядом. Не бойся.
Она ушла, а Наталья закрыла дверь на засов, задула лучину и легла на кровать.
Лежала в темноте, слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лают собаки, как скрипит старый плетень.
А потом луна взошла — большая, жёлтая, полная.
Она осветила избу, пол, стол с черёмухой, образ в углу.
Наталья смотрела на луну и думала. О том, что жизнь не кончается.
Что есть люди, которым не всё равно. Что можно начать сначала. Трудно, страшно, больно — но можно.
За окном запел соловей.
Сначала робко, пробуя голос, а потом разошёлся, защёлкал, залился на всю округу.
И в этой песне было что-то такое... весеннее, вечное, обещающее, что утро обязательно наступит. И будет новый день. И можно будет жить.
*****
Ночь прошла тревожно.
Наталья просыпалась несколько раз — от каждого шороха, от каждого скрипа половиц.
Всё казалось, что снова придут — Пелагея, Митька, Фёдор, — будут ломиться в дверь, кричать пьяными голосами, тащить обратно в ту тёмную яму, из которой она с таким трудом начала выбираться.
Но за окном было тихо.
Только ветер шумел в ветлах, только река плескалась где-то внизу, только соловей пел — долго, самозабвенно, до самого рассвета.
Под утро Наталья забылась тревожным сном, а когда открыла глаза — за окном уже золотилось солнце.
Утро было ясное, погожее, такое, какие бывают только в начале лета — когда небо ещё не выцвело от зноя, а трава не пожелтела от жары. Роса тяжело лежала на листьях, на крыльце, на тропинке.
Воздух был чист и прозрачен, как родниковая вода.
Наталья умылась, оделась в лучшее, что нашлось в сундуке — тёмную юбку, белую кофту, повязала чистый платок.
Долго смотрела на себя в осколок зеркала — лицо бледное, осунувшееся, но глаза... глаза уже не те, что месяц назад.
В них появилось что-то живое, тёплое.
— Господи, помоги, — прошептала она, перекрестилась на образ и вышла.
На улице было ещё рано, солнце только поднималось над лесом, золотя верхушки деревьев.
От реки тянуло прохладой, пахло водой, тиной и ещё чем-то свежим, утренним.
Наталья пошла к дому Степаниды, и сердце её колотилось где-то в горле — от страха, от надежды, от неизвестности.
Степанида уже ждала у калитки — в тёмном платье, в новом платке, с молитвенником в руках.
Увидела Наталью, кивнула одобрительно:
— Молодец, что пришла. А я уж думала, может, передумаешь.
— Сама думала — не приду, — призналась Наталья. — Страшно мне, Степанида. Вдруг бабы опять начнут? Вдруг поп прогонит?
— Поп не прогонит, — твёрдо сказала Степанида.
— Попу какое дело?
Он за души отвечает.
А бабы... — она махнула рукой. — Плюнь ты на них. Идём.
Они пошли через деревню к реке. Утро разгоралось, солнце поднималось всё выше.
Над лугами стелился лёгкий туман, таял на глазах, открывая сочную зелень травы, синие головки цикория, жёлтые огоньки лютиков. Жаворонки пели в вышине, заливались, трепетали крыльями, и от этой песни на душе становилось легко, несмотря ни на что.
У перевоза уже толпился народ. Лодочник, дед Матвей, переправлял на тот берег всех, кто хотел попасть к ранней обедне.
Увидел Наталью — брови полезли на лоб, но ничего не сказал, только кивнул:
— Садитесь, бабы. Места хватит.
В лодке сидели Павловна, Нюрка с мужем, ещё две бабы из Заречья. При виде Натальи все замолчали, уставились на неё, как на диковинку. Наталья опустила голову, села на скамью, вцепилась руками в борта. Лодка качнулась, отчалила, поплыла через реку.
Вода была тёмная, глубокая, у берега заросшая кувшинками.
Жёлтые цветы только раскрывались навстречу солнцу, белые — дремали, прикрыв лепестки.
Стрекозы носились над водой, садились на камыши, на листья.
Где-то вдалеке плеснула рыба, разошлись круги.
— Красота-то какая, — тихо сказала Наталья, глядя на воду.
Никто не ответил.
Только Нюрка улыбнулась ей робко, ободряюще. А Павловна отвернулась, поджала губы.
На том берегу поднимались в гору к церкви.
Дорога шла через луг, мимо старого кладбища, где кресты покосились, заросли травой, где цвела сирень — густо, сладко, до одури.
Пахло мёдом, воском и ещё чем-то церковным, ладаном, что ли.
Церковь стояла на пригорке — белая, с голубыми куполами, с золотыми звёздами на синем фоне.
Колокола ещё молчали, только ветер шевелил флаги на колокольне.
Но народ уже собирался — бабы в платках, мужики в чистых рубахах, дети причёсанные, серьёзные.
Наталья остановилась у ворот, не решаясь войти.
Сердце колотилось где-то в горле, ноги стали ватными.
— Не могу, — прошептала она. — Степанида, не могу. Страшно.
— Смелее, — Степанида взяла её за руку. — Бог не осудит. Иди.
Они вошли в ограду.
Под ногами — утоптанная земля, присыпанная песком. Вокруг — могилы, кресты, памятники.
Одна могила свежая — холмик земли, венки, цветы.
Наталья перекрестилась, пошла дальше.
В церкви было прохладно и сумрачно после яркого солнца. Горели свечи, пахло ладаном, воском и старым деревом.
Лики святых смотрели с икон — строгие, печальные, милостивые. Наталья остановилась у входа, не зная, куда идти, что делать.
— Иди, становись, — шепнула Степанида. — Вон там, у правого клироса. Я рядом буду.
Они пробрались вперёд, встали среди баб. Те оглядывались, перешёптывались, но Степанида так зыркнула на них, что шёпот затих.
Служба началась. Пел хор — негромко, стройно, заунывно. Читали псалмы, возгласы священника разносились под куполом, отдавались эхом.
Наталья стояла, смотрела на иконы, на царские врата, на золотой иконостас, и чувствовала, как внутри неё что-то тает.
Что-то твёрдое, замёрзшее, что держало её два долгих года.
Она попыталась молиться, но слова не шли. Только стояла, глядя на образ Богородицы, и думала: «Матушка, помоги. Не оставь. Я больше не могу одна».
И вдруг слёзы хлынули сами.
Она плакала тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам, капали на платок, на грудь.
Рядом стояла Степанида, молчала, только руку на плечо положила — тяжело, ободряюще.
Служба шла своим чередом.
Пели «Верую», пели «Отче наш», выносили чашу.
Наталья подошла приложиться к кресту вместе со всеми.
Батюшка — старый, седой, с добрыми глазами — посмотрел на неё внимательно, ничего не сказал, только перекрестил и прошептал:
— Бог простит. Иди с миром.
После службы народ высыпал на паперть.
Солнце уже поднялось высоко, пекло вовсю.
От жары воздух дрожал, плавился.
В тени под липами было спасение — там стояли скамейки, сидели бабы, судачили.
— Наталья! — окликнул кто-то.
Она обернулась. К ней подходила Нюрка — молодая, круглолицая, с ясными глазами.
— Здравствуй, Наталья, — сказала Нюрка несмело.
— Я Нюрка, Ивана Кузнецова жена. Мы с тобой в школе вместе учились, помнишь?
Наталья всмотрелась — и правда, узнала. Маленькая была, тоненькая, а теперь вон какая — грудастая, румяная, баба хоть куда.
— Помню, — ответила Наталья. — Ты замуж вышла?
— Да уж второй год, — Нюрка улыбнулась. — Дочка у нас, Машенька. Год с небольшим.
— Поздравляю, — тихо сказала Наталья.
Нюрка помялась, потом решилась:
— А я рада, что ты в церковь пришла. Ты не слушай никого. Ты... ты держись.
Хорошо, что со Степанидой дружишь.
Она баба правильная.
— Спасибо, — Наталья почувствовала, как комок подкатывает к горлу. — Спасибо тебе.
Нюрка кивнула, улыбнулась и побежала к своему мужу — тот ждал у ворот с ребёнком на руках.
Наталья стояла, смотрела им вслед, и на душе становилось светлее.
Не все такие, как Павловна.
Есть и другие. Хорошие. Добрые.
Степанида подошла, тронула за плечо:
— Пойдём, Наташ. Домой пора. Перевозчик ждать не будет.
Пошли обратно.
Дорога вниз, к реке, шла через кладбище.
Солнце пекло немилосердно, но в тени старых лип было прохладно. Цвела сирень — белая, лиловая, розовая.
Пахло так сладко, что кружилась голова.
Наталья вдруг остановилась у одной могилы.
Старый крест, покосившийся, надпись почти стёрлась. Росла полынь да крапива. А рядом — свежие цветы, кто-то положил.
— Артём здесь? — спросила она тихо.
— Нет, — ответила Степанида. — Артём на том берегу похоронен, у вас в Заречье. Там кладбище своё. Это чужие.
Наталья кивнула, постояла, перекрестилась на все могилы и пошла дальше.
У перевоза опять толпились.
Ждали лодку, переправлялись по одному.
Наталья села на траву в тени ракиты, смотрела на реку.
Вода текла, не спешила, искрилась на солнце.
Над водой носились ласточки, пили на лету, рассекали воздух острыми крыльями.
— Хорошо тут, — сказала она. — Спокойно.
— Хорошо, — согласилась Степанида, садясь рядом.
— А ты, Наташ... Ты как? Легче?
Наталья помолчала, потом ответила:
— Легче. Там, в церкви... я плакала. Думала, все смотрят, осуждают.
А никто не смотрел.
И батюшка сказал: «Бог простит».
Я и не знала, что мне это так нужно было.
Прощение это.
— Каждому нужно, — вздохнула Степанида. — Мы все грешные. Без прощения не проживёшь.
Перевезлись на другой берег.
Пошли через луг домой.
Солнце стояло в зените, жара набирала силу.
В высокой траве стрекотали кузнечики, порхали бабочки.
Пахло нагретой землёй, полынью, мёдом. Над головой, в синем небе, плыли белые облака — лениво, неспешно, будто им тоже было жарко.
У околицы их встретила Павловна — стояла с коромыслом, смотрела хмуро.
— Нагулялись, святые? — спросила ядовито.
— В церковь ходили, грехи замаливали? Только толку-то?
Грехи-то ваши наружу лезут.
— А ты не лезь, куда не просят, — отрезала Степанида. — Свои грехи замаливай.
Павловна фыркнула, пошла дальше. А Наталья остановилась, посмотрела на неё вслед, и вдруг сказала:
— Степанида, а ведь она права.
— В чём права? — удивилась та.
— Грехи мои наружу лезут.
Все знают, кто я такая.
И что я ни делай, всё равно будут помнить.
— Пусть помнят, — твёрдо сказала Степанида. — А ты не оглядывайся. Ты вперёд иди.
Делом доказывай. Временем. Годами. Покажут себя люди — кто есть кто. Не сразу, но покажут.
Они подошли к дому Натальи. У калитки стояла банка с молоком — накрытая тряпицей, свежая.
— Это кто? — удивилась Наталья.
— Нюрка, поди, — сказала Степанида. — Принесла, пока мы в церкви были. Она добрая, не слушай никого.
Наталья взяла банку, прижала к груди.
Молоко было тёплое, парное, пахло детством.
И вдруг ей захотелось плакать снова — от благодарности, от неожиданной доброты, от того, что мир не такой уж злой, как казалось.
— Заходи, — сказала она Степаниде. — Чаю попьём.
— Некогда мне, — ответила та. — Ванька мой один дома, ещё напьётся без меня.
А вечером, если хочешь, приходи. Баню истопим, попаримся.
— Приду, — кивнула Наталья.
Степанида ушла, а Наталья вошла в избу.
Поставила молоко на стол, присела на лавку.
В избе было чисто, прибрано, пахло мятой и черёмухой.
На окне — герань, которую она посадила на прошлой неделе. Лепёшка, что Степанида дала, лежала на столе, прикрытая рушником.
Наталья сидела, смотрела в окно.
За окном светило солнце, зеленела трава, цвела мальва у плетня.
Жизнь шла своим чередом.
И вдруг она поняла, что впервые за долгое время ей не хочется пить. Совсем. Ни капли.
Только жить. Дышать.
Работать. Ходить в церковь.
Пить чай со Степанидой. Растить герань на окне.
— Господи, — прошептала она. — Спасибо тебе. За всё спасибо.
Она встала, подошла к образу, зажгла лампадку — впервые после Артёма.
Маленький огонёк затрепетал, осветил тёмный лик.
Наталья перекрестилась, постояла, глядя на свет.
А за окном звенели птицы, гудели пчёлы, стрекотали кузнечики. Лето было в самом разгаре. Впереди был долгий, тёплый день, полный работы и забот. И это было хорошо. Это было правильно.
Она выпила молока, убрала банку, подоткнула подол и вышла во двор — полоть грядки, которые ещё вчера не успела.
Руки сами взялись за работу, а мысли текли медленно, спокойно, как река.
Вечером, когда солнце стало клониться к закату, Наталья пошла к Степаниде.
Баня уже топилась — дымок вился над крышей, пахло берёзовым веником и жаром.
Во дворе сидел Ванька — трезвый, хмурый, чинил плетень.
Увидел Наталью, отвернулся.
— Здравствуй, Иван, — сказала Наталья тихо.
Он буркнул что-то невнятное, не поднимая головы. Наталья вздохнула, пошла в баню.
Степанида уже хозяйничала внутри — поддавала пару, раскладывала веники.
В бане было жарко, темно, пахло берёзой, мятой и жжёным камнем.
— Раздевайся, залезай, — скомандовала Степанида. — Сейчас я тебя как следует пропарю.
Все хвори выйдут.
Они парились долго, хлестали друг друга вениками, охали, выбегали на воздух — окунаться в холодную воду из кадки.
А потом сидели на крыльце, закутавшись в простыни, пили чай с мятой и смотрели, как догорает закат.
Небо на западе пылало багровым и золотым.
Река горела в закатных лучах, как расплавленное золото.
Над водой поднимался лёгкий туман, тянуло прохладой и сыростью. Где-то далеко, на том берегу, зажглись первые огни.
— Красота-то какая, — сказала Наталья. — Господи, красота-то какая!
— Красота, — согласилась Степанида. — А ты раньше не замечала?
— Раньше не до того было.
А теперь... теперь вижу.
Всё вижу. И траву, и небо, и реку. И жить хочется.
Ты знаешь, Степанида, жить хочется. Впервые за два года.
Степанида обняла её за плечи, прижала к себе.
— Живи, Наташка. Живи. Ты молодая ещё. Всё у тебя будет. И счастье будет. Только верь.
Они сидели так до темноты, пока не зажглись звёзды, пока луна не взошла над лесом.
А потом разошлись по домам, усталые, разомлевшие, но с лёгкостью на душе.
Ночь опустилась на Заречье тёплая, звёздная. Пели соловьи, пахло цветущей липой, и где-то далеко, на том берегу, лаяли собаки. Мир засыпал, чтобы завтра проснуться снова.
И Наталья знала — она проснётся вместе с ним. И встретит новый день. И будет жить.
. Продолжение следует.
Глава 3