РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Утро поднялось над Заречьем ясное, погожее — такое, какими балует начало июля, когда лето уже вошло в полную силу, но ещё не выдохлось зноем до духоты.
Солнце выкатилось из-за леса большое, румяное, будто только что испечённый каравай.
Оно осветило маковки церкви на том берегу, побежало по крышам, заиграло в стёклах окон, зазолотило росу на траве.
Наталья проснулась рано — сама, без петухов
. В избе было свежо, пахло мятой и вчерашним чаем.
Она умылась, оделась попроще — юбка старая, кофта с заплатой, платок повязала по-рабочему. Сегодня предстоял тяжёлый день: Степанида сказала, что все бабы выходят на луга сено грести.
И Наталья пойдёт с ними.
Первый раз после двух лет затворничества и пьянства — выйдет к людям, к бабам, к мужикам, к тем самым языкам, что перемывают ей косточки у колодца каждый день.
Степанида зашла за ней, едва солнце поднялось над плетнём.
— Готова? — спросила она с порога.
— Готова, — ответила Наталья, хотя внутри всё дрожало.
— Не бойся, — сказала Степанида, заглядывая ей в глаза. — Я рядом. А будут языками трепать — не слушай. Работай. Сено ждать не будет.
Они пошли через деревню к реке. Утро разгоралось, обещая жаркий день.
Роса уже высыхала, трава под ногами шелестела сухо, в воздухе пахло нагретой землёй и полынью. Над лугом, что тянулся вдоль реки, уже вился лёгкий туман — он таял на глазах, открывая сочную зелень и россыпи цветов: синий цикорий, жёлтый зверобой, розовый клевер.
У перевоза уже толпились.
Лодка деда Матвея ходила туда-сюда, переправляя народ на тот берег, где за рекой тянулись заливные луга — лучшее сено во всей округе.
Бабы стояли с граблями, мужики — с косами и вилами, все возбуждённые, шумные, как и положено в страдную пору.
При виде Натальи гомон стих.
Все головы повернулись к ней. Десятки глаз — любопытных, насмешливых, презрительных — уставились на неё, будто на диковинного зверя.
— Гляди-ка, Наташка наша пожаловала, — раздался чей-то насмешливый голос. — Сено, видать, решила погрести.
Али мужиков наших погрести?
Хохотнули.
Наталья опустила голову, вцепилась в грабли так, что побелели костяшки.
— Проходи, Наталья, — громко сказала Степанида, беря её под руку. — Не задерживай народ.
Они сели в лодку.
Наталья чувствовала спиной взгляды, шепотки летели следом, как комары:
— Ишь, вырядилась... А чего это она к Степаниде прилепилась? Совесть, поди, заимела?
— Какая совесть у такой? У неё совесть давно в бутылке утоплена.
— А мужики всё равно к ней повадятся.
Такая не исправится.
Наталья сидела, глядя в воду, и считала про себя: «Раз, два, три, четыре...»
Лишь бы не расплакаться, лишь бы не сорваться, не закричать, не прыгнуть в реку.
Вода тёмная, глубокая — примет, успокоит.
Но рядом рука Степаниды, тёплая, тяжёлая, не даёт утонуть.
На том берегу вышли.
Луг раскинулся бескрайний — зелёное море, по которому волнами ходила высокая трава.
Ветер гнал по нему тени от облаков, и луг то темнел, то светлел, переливался, как живой
. Где-то вдали, у леса, уже копошились люди — косили, ворошили, гребли.
— Пошли, — сказала Степанида и повела Наталью к дальнему краю, где работали бабы, поспокойнее.
Но далеко не уйти.
Луг большой, а люди всюду.
Не успели они взяться за работу, как подошла компания — парни молодые, из соседней деревни, с граблями наперевес.
Остановились поодаль, засвистели:
— Эй, Наташка! А правду говорят, что ты за ум взялась?
Скучно нам без тебя! Приходи вечером на сеновал, повеселимся, как раньше!
Наталья сжалась, будто от удара. Парни заржали, толкая друг друга локтями.
— А ну цыц! — рявкнула Степанида, выпрямляясь во весь свой немалый рост.
— Языки попридержите, щенки!
Не видите — человек работает?
— Ой, Степанида, не кипятись! — отмахнулся самый наглый, рыжий Петька.
— Мы ж по-доброму.
Наташка наша старая подруга, чай, не чужие.
— Какие вы ей друзья? — Степанида шагнула к ним.
— Друзья в беде помогают, а вы её в грязь топтали.
А ну брысь отсюда, пока граблями не огрела!
Парни, посмеиваясь, отошли, но недалеко — сели в тени кустов, достали самокрутки, и оттуда, как из засады, нет-нет да и выкрикивали что-нибудь скабрезное, поглядывая в сторону Натальи.
Наталья стояла, не в силах пошевелиться.
Руки дрожали, грабли падали из рук.
— Наташ, — тихо сказала Степанида, — не слушай.
Они как собаки брехливые: брешут — ветер носит.
Ты дело делай.
— Не могу, — прошептала Наталья. — Степанида, не могу. В глазах темнеет. Уйду я.
— Куда уйдёшь? Домой? А там что? Опять бутылка под лавкой?
Опять Федька с Пелагеей? — Степанида взяла её за плечи, развернула к себе.
— Глянь на меня. Глянь!
Наталья подняла глаза.
Степанида смотрела на неё в упор, и в этом взгляде была такая сила, такая вера, что Наталья невольно выпрямилась.
— Ты сильная, — сказала Степанида. — Я знаю.
Ты через ад прошла и жива осталась.
А эти... — она кивнула в сторону парней, — это так, комары. Переживёшь.
Взяла грабли и пошла за мной.
Они пошли по рядам, вороша сено. Работа монотонная, привычная. Грабли в руках ходили сами, как в прежние времена.
Солнце поднималось выше, пекло всё сильнее.
Пот заливал глаза, спина ныла, но Наталья работала, стараясь ни на кого не смотреть, ничего не слышать.
Но слышать приходилось.
Мужики, что косили рядом, переглядывались, перемигивались. Один, пожилой, с седой бородой, сплюнул под ноги и сказал громко, чтобы все слышали:
— Ишь, моду взяли — гулящих баб в поле брать.
А после них сено потом скотине давать — не завоняет ли?
— А что, дядька Прохор, — откликнулся молодой, в линялой рубахе, — скотина неразборчивая, всё сожрёт.
Как и мужики наши.
Засмеялись.
Наталья сжала зубы до скрежета.
— А ты, Наташка, — продолжал молодой, подходя ближе, — правда, что ли, завязала? Жалко.
Веселей с тобой было.
Помнишь, как на Покров в овине...
— Заткнись! — крикнула Наталья не своим голосом.
Глаза её горели, грабли взметнулись в воздух.
— Заткнись, паскуда!
— Ого! — присвистнул парень, отступая.
— Какая мы тут гордая!
А кто под столом валялся, помнишь? Кто Федьке сам ноги раздвигал?
Наталья рванулась к нему, но Степанида перехватила её, прижала к себе, как ребёнка.
— Уйди, — сказала она парню ледяным голосом. — Уйди, пока я в тебя грабли не воткнула.
Парень хохотнул, но отошёл.
Наталья дрожала в руках Степаниды, слёзы текли по щекам, смешивались с потом.
— Не могу, — шептала она. — Не могу, Степанида. Убью его.
— Никого ты не убьёшь, — твёрдо сказала Степанида.
— А убьёшь — себя первой.
Не давай им этой радости.
Они этого и хотят — чтобы ты сорвалась, чтобы опять запила, опять пропала. А ты не дай.
Ты им назло живи.
Наталья смотрела на неё сквозь слёзы и вдруг почувствовала, как внутри, сквозь боль и унижение, поднимается что-то новое.
Злость.
Но не та, слепая, пьяная, а другая — холодная, твёрдая.
Злость на этих, на всех, кто её топчет. И желание доказать. Себе. Им.
— Я не сорвусь, — сказала она глухо. — Не дождутся.
Они работали до самого вечера. Солнце прошло весь свой путь по небу — от востока до запада, — и теперь клонилось к закату, огромное, багровое.
Луг опустел, люди расходились. Парни давно ушли, бабы тоже собирались к перевозу.
Наталья со Степанидой шли последними.
Ноги гудели, руки болели, но на душе было странное облегчение.
Она выдержала.
Она не сбежала.
Она работала.
— Молодчина, — сказала Степанида, когда они садились в лодку. — Я знала, что выдюжишь.
Наталья молчала, смотрела на воду. В закатном свете река казалась расплавленным золотом.
Тишина стояла над лугами, только птицы прощались с солнцем, да где-то далеко мычала корова.
Дома Наталья упала на кровать, даже не поужинав.
Тело требовало отдыха, но мысли не давали уснуть
. Снова и снова прокручивала она сегодняшний день — насмешки, грязные намёки, рожи парней.
И злость, что поднялась внутри. Хорошая злость, живая.
Значит, не всё в ней умерло.
Значит, есть ещё сила.
За окном стемнело.
Луна взошла поздно, но светила ярко, заливала избу холодным серебряным светом.
Наталья лежала, глядя в потолок, и слушала ночные звуки.
Где-то за рекой ухала сова, в траве стрекотали сверчки, ветер шелестел в ветлах.
Мир был огромен и прекрасен, и в нём было место для неё.
Стук в дверь раздался внезапно. Сначала тихий, потом настойчивее.
— Наталья, открывай, — пьяный голос, знакомый до оскомины. Фёдор.
Наталья замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Наташка, слышь, открывай. Я пришёл, — голос стал громче. — Соскучился.
И бутылку принёс.
Хорошую. Давай, как раньше посидим.
Она молчала, прижав руки к груди.
— Ты чё, спишь, что ли? — Фёдор забарабанил кулаком.
— Я знаю, не спишь.
Открывай, говорю. Или стесняешься?
Мы ж свои люди.
Наталья встала, подошла к двери. Голос её был твёрд, хотя внутри всё дрожало:
— Уходи, Фёдор. Не открою.
— Чего? — он, кажется, не поверил. — Ты чё, с дуба рухнула?
Я к тебе по-хорошему, с гостинцем, а ты...
— Уходи, — повторила Наталья. — Я больше не пью. И тебе не советую.
— Не пьёшь? — Фёдор заржал пьяным смехом. — Святая нашлась! А кто под столом валялся, забыла? Кто ноги раскрывал, забыла?
— Забыла, — сказала Наталья. — И тебя забыла. Уходи, пока милицию не позвала.
— Милицию? — Фёдор озверел. — Ах ты, сука! Я к ней с душой, а она милицией грозит! Да я тебя...
Он начал бить в дверь ногами.
Дверь жалобно скрипела, петли трещали.
Наталья отступила в глубь избы, прижалась к стене. Сердце колотилось, как бешеное.
— Открывай, паскуда! — орал Фёдор. — Я тебе покажу, как Фёдора гнать! Я тебя всё равно достану, ты у меня попляшешь!
И вдруг — голос с улицы. Трезвый, властный, знакомый:
— А ну, пошёл вон отсюда!
Степанида. Снова она. Снова прибежала.
— А тебе чего, Степанида? — зарычал Фёдор. — Ты ей мать, что ли? Иди отсюда, пока цела!
— Это ты иди, — Степанида стояла перед ним, подбоченясь, с палкой в руке. — Я сказала — иди.
Или забыл, как я тебя в прошлый раз гнала?
— Ах ты, старая карга! — Фёдор шагнул к ней, замахнулся.
Но Степанида не дрогнула. Она перехватила палку поудобнее и так огрела Фёдора по плечу, что он взвыл и отшатнулся.
— Ещё хочешь? — спросила она спокойно.
— Я могу и по голове. Чтобы запомнил.
Фёдор отступал, матерясь и грозя кулаками.
— Ладно, — прошипел он. — Ладно. Но я ещё вернусь. И тебе, Степанида, припомню. И ей, суке. Всё припомню.
Он ушёл в темноту, спотыкаясь и ругаясь. Степанида постояла, глядя ему вслед, потом постучала в дверь:
— Наташ, открывай. Это я.
Наталья отодвинула засов и бросилась ей на шею.
Плакала навзрыд, уткнувшись в плечо.
— Тише, тише, — гладила её по голове Степанида. — Ушёл. Не бойся. Я с тобой.
— Степанида, — шептала Наталья сквозь слёзы.
— Зачем ты?
Зачем ты за меня всё время?
— Затем, что ты человек, — ответила Степанида. — А люди друг за друга держаться должны.
Особенно бабы.
Иначе сожрут нас, как те волки.
Она зажгла лучину, оглядела избу. Всё чисто, прибрано, на столе — цветы в банке.
— Молодец, — сказала она. — Не открыла ему. Сильная ты, Наташка. Сильная.
— Я испугалась, — призналась Наталья. — Думала, дверь выломает.
— Не выломает, — усмехнулась Степанида. — Двери у тебя крепкие, Артём делал.
А Федька — тряпка. Только баб пугать и может. Ты не бойся его. Если что — кричи громче.
Я услышу.
Я теперь недалеко, вон, у себя во дворе сидела, чай пила. А как услышала шум — сразу сюда.
— Как ты узнала, что он придёт? — удивилась Наталья.
— А я знала, — вздохнула Степанида. — Бабы на сенокосе языками трепали: Федька с утра самогонку покупал, грозился к тебе наведаться. Ну я и насторожилась. Молодец, что не открыла.
Они сидели за столом, пили чай.
За окном светало.
Ночь уходила, уступая место новому дню. Небо на востоке посветлело, зарозовело, звёзды гасли одна за другой. Где-то далеко запел первый петух.
— Степанида, — спросила Наталья. — А что мне делать?
Они ведь не отстанут. Ни Федька, ни эти парни, ни бабы. Всю жизнь травить будут.
— А ты живи, — ответила Степанида. — Просто живи. Работай.
В церковь ходи. Со мной дружи. Со временем утихнут. Новости в деревне быстро надоедают. Найдётся новая жертва для языков. А ты останешься. И докажешь, что ты человек.
Наталья задумалась. Потом сказала тихо:
— Я сегодня в поле чуть не сорвалась. Хотела парня того граблями ударить. А потом подумала: если ударю — значит, они правы. Значит, я и есть зверь, который только драться и пить может. И не ударила.
— И правильно, — кивнула Степанида. — Гордость свою покажи. Не им, себе.
Солнце взошло. Золотые лучи ворвались в избу, осветили стол, иконы, цветы на окне. На душе у Натальи стало светло. Тревожно, но светло.
— Спасибо тебе, — сказала она. — За всё спасибо.
— Иди спать, — велела Степанида. — День сегодня будет трудный. Опять на сенокос пойдём. И ты пойдёшь. И ни на кого не оглянешься.
— Пойду, — ответила Наталья. — Не оглянусь.
Степанида ушла.
Наталья легла на кровать, но уснуть не могла. Лежала, смотрела в окно, как поднимается солнце, как заливает светом деревню, как просыпается мир.
Где-то замычала корова, заскрипел колодец, запели птицы. Жизнь продолжалась.
И она, Наталья, была её частью. Маленькой, слабой, но живой. И готовой бороться.
Три дня пролетели как один.
Наталья вставала затемно, брала грабли и шла к перевозу вместе со Степанидой.
На лугах работа кипела с утра до вечера — сено гребли, сушили, метали в стога. Солнце палило нещадно, воздух дрожал от зноя, и даже река, казалось, замедлила своё течение, спряталась в тени высоких берегов.
С каждым днём Наталье становилось легче. Не физически — спина ныла, руки гудели, плечи горели от загара. А внутри — легче. Она привыкла к взглядам, к шепоткам, даже к грязным намёкам, которые нет-нет да и бросали вслед мужики. Привыкла не оборачиваться, не отвечать, не замечать.
Работала молча, споро, и постепенно бабы перестали её сторониться.
Кто-то даже здороваться начал, кто-то водой поделился в жаркий полдень.
Но Фёдор не появлялся. И это тревожило больше всего.
— Не к добру это, — качала головой Степанида, когда они вечерами сидели на завалинке, пили чай с мятой и смотрели на закат. — Федька — он злопамятный. Просто так не отстанет. Злобы в нём много. И обиды.
— Может, забыл? — с надеждой спрашивала Наталья.
— Такой не забудет, — вздыхала Степанида. — Готовься, Наташка. Чует моё сердце — будет ещё беда.
Четвёртый день выдался особенно тяжёлым.
С утра солнце палило немилосердно, к полудню воздух стал плотным, как кисель, дышать было нечем.
Над лесом собирались тучи — тёмные, тяжёлые, они медленно наползали на небо, закрывая солнце. Где-то далеко погромыхивало — гроза собиралась, но никак не могла разразиться, томила, давила на землю.
На лугах работали молча, торопливо. Надо было успеть сгрести последние ряды до дождя.
Наталья ворошила сено, не разгибая спины, пот заливал глаза, рубаха прилипла к телу.
Рядом работала Степанида, покрикивала на баб, подгоняла.
— Шевелись, бабоньки! Гроза идёт! Сено промочит — все трусы насмарку!
Ветер вдруг переменился, рванул порывисто, холодно. По лугу побежали тени, трава пригнулась к земле. Где-то совсем рядом громыхнуло — сильно, оглушительно, и первые крупные капли упали на сухую землю, подняв пыль.
— Бегом к шалашам! — закричала Степанида. — Бросай всё, бегом!
Бабы побежали к лесу, где стояли шалаши из веток и сена — укрытие на случай непогоды.
Наталья побежала со всеми, но на полпути остановилась, оглянулась. На другом конце луга, у самого леса, копошилась одинокая фигура — старая Анисья, глуховатая бабка, не слышала криков, продолжала грести.
— Степанида! — крикнула Наталья. — Анисья там!
— Чёрт! — выругалась Степанида. — Беги за ней, я тут баб соберу!
Наталья рванула через луг.
Дождь хлестал уже вовсю, холодный, косой, хлесткий. Молния расколола небо, гром грянул прямо над головой.
Наталья бежала, не разбирая дороги, проваливаясь в мокрую траву, скользя по грязи.
— Анисья! — закричала она, подбегая. — Бежим! Гроза!
Старуха подняла голову, заморгала подслеповатыми глазами.
В руках у неё были грабли, она так и застыла с ними, не понимая, что происходит.
— Гроза! — Наталья схватила её за руку, потащила за собой. — Бежим к лесу!
Они побежали вместе. Тяжело, медленно, старуха спотыкалась, падала, Наталья поднимала её и тащила дальше.
Дождь лил стеной, видно ничего не было. Молнии били совсем рядом, гром гремел беспрерывно.
— Господи, помилуй! — шептала Анисья. — Господи, спаси и сохрани!
Вдруг прямо перед ними, в нескольких шагах, в землю ударила молния. Сноп искр, грохот, запах гари
Наталья закричала, прикрыла старуху собой. А когда открыла глаза — увидела шалаш. Рядом, почти перед носом.
— Сюда! — рванула она Анисью.
В шалаше уже сидели бабы — мокрые, перепуганные, крестились. Увидели Наталью с Анисьей — заохали, задвигались, освобождая место.
— Живы? — спросила Степанида, хватая Наталью за плечи.
— Живы, — выдохнула та, падая на сено. — Еле успели.
— Молодец, — сказала Степанида. — Спасла старуху.
Наталья сидела, приходя в себя. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
Дождь барабанил по крыше шалаша, ветер завывал, молнии сверкали одна за другой. Но здесь, внутри, было почти уютно — пахло мокрым сеном, бабьими платками, ещё чем-то родным, деревенским.
— Наташка, на, выпей, — Нюрка протянула ей кружку с водой. — Испугалась, поди?
— Есть немного, — улыбнулась Наталья, принимая кружку.
Бабы смотрели на неё по-новому. Не как на гулящую, а как на свою. Которая под дождь полезла, старуху спасла, не побоялась.
— Молодец, Наталья, — сказала Павловна — та самая, что всегда осуждала. — Спасибо тебе. Аниська-то одна, родни нет, кто б ещё полез?
Наталья только кивнула, отводя глаза. На душе было тепло, несмотря на промокшую одежду и дрожь.
Гроза бушевала долго.
Часа два не стихала, потом так же внезапно ушла, как и началась. Тучи уползли за реку, солнце выглянуло, осветило мокрую, блестящую землю, траву, деревья. Воздух стал чистым, прозрачным, пахло озоном и свежестью.
Где-то вдалеке запела птица, за ней другая — мир оживал после бури.
Бабы вылезли из шалаша, оглядывались.
Луг был мокрый, сено потемнело, прибитое дождём.
— Эх, работа насмарку, — вздохнула Павловна. — Теперь сушить заново.
— Ничего, — сказала Степанида. — Солнышко выглянуло, обсушит. Главное — все живы.
Наталья стояла, глядя на небо. На западе, над лесом, в разрывах туч, горела радуга — яркая, семицветная, от края до края.
Красота была неописуемая, и на душе становилось легко и радостно.
— Гляди, радуга! — показала Нюрка. — Бог знак даёт. Всё хорошо будет.
Наталья улыбнулась.
И вдруг подумала: а ведь правда — хорошо.
Несмотря ни на что.
Несмотря на Фёдора, на сплетни, на трудности. Хорошо, потому что жива. Потому что есть люди рядом. Потому что есть небо над головой.
К вечеру вернулись домой.
Усталые, мокрые, но довольные. Наталья попрощалась со Степанидой, пошла к себе. Во дворе остановилась — у калитки стояла банка с молоком и узелок с пирожками. Записка: «Спасибо тебе, Наташа. Анисья».
Наталья взяла банку, прижала к груди. Глаза защипало от слёз. Доброта возвращается. Медленно, но возвращается.
Она вошла в избу, зажгла лучину. Всё было как всегда — чисто, прибрано, цветы на окне. Но что-то изменилось. Что-то в воздухе, в тишине. Наталья прислушалась — показалось?
Нет. Шаги на крыльце.
Она замерла.
— Наталья, открой, — голос. Не Фёдор. Другой. Молодой, незнакомый.
— Кто там? — спросила она, не подходя к двери.
— Открой, не бойся. Я свой. Степанида прислала.
Наталья отодвинула засов. На пороге стоял парень — молодой, красивый, с ясными глазами и светлыми волосами. В руках — корзина, прикрытая тряпицей.
— Здравствуй, Наталья.
Я Иван. Степанидин племянник, из города приехал погостить. Тётка велела передать — завтра на сеновал не ходить, в бане будем мыться, зовёт тебя. А это — гостинцы от неё.
Он протянул корзину. Наталья взяла, растерянно глядя на парня.
— Спасибо, — сказала она. — Заходи, может, чаю?
— Нет, — улыбнулся он. — Поздно уже. Тётка заругает. В другой раз.
Он ушёл, а Наталья долго стояла на крыльце, глядя ему вслед. Ночь была тёплая, звёздная, после грозы воздух пах свежестью и цветущей липой. Где-то в кустах пел соловей, заливался, не умолкая.
Она вошла в избу, поставила корзину на стол.
Под тряпицей оказались яйца, сало, пирожки и банка с мёдом. Наталья улыбнулась, достала один пирожок, откусила. Вкусно. По-домашнему.
А перед глазами всё стоял парень — Иван.
Светлый, чистый, с ясными глазами. И взгляд его... Она прогнала эту мысль. Не о том надо думать. Не о том.
Но сердце билось чаще обычного.
За окном светила луна, и ночь была полна звуков и запахов. Лето, счастье, жизнь. И где-то там, в темноте, затаилась опасность. Но Наталья не думала о ней. Думала о хорошем. О том, что завтра баня. О том, что Степанида рядом. О том, что она, Наталья, жива. И это главное.
****
Утро после грозы вставало над Заречьем такое ясное, будто сама природа решила умыться и принарядиться после вчерашнего буйства.
Солнце поднялось из-за леса большое, чистое, золотое. Оно осветило мокрые крыши, блестящие лужи, листву, что переливалась каплями, как алмазами.
Воздух был прозрачен до звона, пахло мокрой травой, цветущей липой и ещё чем-то свежим, молодым, обещающим.
Наталья проснулась рано.
В избе было тихо, только муха билась о стекло да где-то за стеной скреблась мышь.
Она лежала, глядя в потолок, и думала о вчерашнем. О грозе, о спасённой Анисье, о бабах, которые смотрели на неё по-новому. И об Иване. О светлом парне с ясными глазами, что стоял на пороге с корзиной в руках.
— Глупая, — прошептала она сама себе. — О чём думаешь? Кому ты такая нужна?
Но сердце не слушалось. Оно билось чаще обычного, и на душе было тепло и тревожно одновременно.
Она встала, умылась ледяной водой из ведра, оделась почище — надела ту самую белую кофту, что берегла для особых случаев, юбку без заплат, платок повязала новый, с цветами. В осколок зеркала глянула — лицо бледное, но глаза сияют. Как в молодости, когда она ещё не знала горя.
— Господи, — перекрестилась на образ. — Помоги мне. Не дай пропасть.
Пошла к Степаниде. Улица была пуста — рано ещё, только петухи перекликались да где-то далеко мычала корова. Роса ещё не обсохла, трава под ногами хлюпала, холодная вода заливалась в прохудившиеся башмаки. Но Наталья не замечала этого. Шла и улыбалась солнцу, небу, мокрым кустам сирени, что клонились через плетень.
У калитки Степаниды остановилась, перевела дух. За плетнём слышались голоса — Степанида с кем-то разговаривала, смеялась. Голос был мужской, молодой. Иван.
Наталья постучала.
Калитка отворилась — на пороге стоял он. В одной рубахе, с мокрыми после умывания волосами, весёлый, румяный.
— Здравствуй, Наталья! — обрадовался он. — А тётка ждёт, в баню собирается. Проходи.
Она вошла во двор. Степанида уже хлопотала у бани — таскала дрова, разжигала, дымок вился над крышей.
— О, Наташка! — крикнула она.
— А я уж думала, проспишь. Иди помогай, а то Ванька мой совсем обленился, только языком молоть горазд.
Иван засмеялся, подхватил охапку дров, понёс в баню. Наталья пошла за ним, и сердце её колотилось где-то в горле.
В бане они работали вместе — носили воду, топили печь, парили веники.
Иван рассказывал про город, про работу, про то, как соскучился по деревне, по реке, по простой жизни. Наталья слушала и улыбалась. С ним было легко. Он не смотрел на неё с осуждением, не бросал грязных намёков. Говорил просто, открыто, как с равной.
— А ты давно здесь живёшь? — спросил он, когда они вышли на крыльцо передохнуть.
— Всю жизнь, — ответила Наталья. — Здесь родилась, здесь замуж выходила, здесь... — она запнулась. — Здесь и вдовой стала.
— Я знаю, — тихо сказал Иван. — Тётка рассказывала. Про Артёма. Про то, как ты... — он помолчал. — Прости, если не надо об этом.
— Ничего, — Наталья отвернулась, глядя на реку. — Все знают. Вся деревня знает, кто я такая.
— А ты не слушай, — твёрдо сказал Иван. — Деревня — она как зверь: кого грызёт, того и грызёт. А ты... ты другая. Я вижу.
Она посмотрела на него с удивлением. В глазах его была такая искренность, такая теплота, что у неё перехватило дыхание.
— Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Ты меня первый раз видишь.
— А я по глазам вижу, — улыбнулся он. — У тебя глаза чистые. Значит, душа чистая.
Наталья не нашлась что ответить. Отвернулась, чтобы скрыть слёзы, что набежали на глаза. Иван, кажется, понял, отошёл, дал ей время.
— Баня готова! — крикнула Степанида из-за угла. — Заходи, чего стоишь!
В бане парились долго, хлестали друг друга вениками, выбегали на воздух, окунались в ледяную воду из кадки. Иван парился с мужиками отдельно, но после бани все собрались во дворе, пили чай с мятой, с мёдом, с пирогами.
Солнце поднялось высоко, припекало вовсю.
После бани тело горело, на душе было легко и празднично. Наталья сидела на скамейке, пила чай и слушала, как Иван рассказывает про городские диковинки — про трамваи, про кино, про высокие дома.
— А у нас в городе женщины в брюках ходят, — говорил он, смеясь. — Представляете? Бабы — и в брюках!
— Грех-то какой! — всплеснула руками Степанида, но сама смеялась. — Ну, городские — они чудные, что с них взять.
Наталья слушала и думала: а ведь есть другая жизнь. Большая, интересная, непохожая на эту. Но её ли это жизнь? Ей ли туда?
К вечеру, когда жара спала, Степанида ушла по хозяйству, а Иван предложил:
— Пойдём на реку, Наталья? Посидим, на закат посмотрим. У нас в городе таких закатов нет.
Она хотела отказаться, но слова застряли в горле. Слишком сильно хотелось пойти. Слишком сильно манили его ясные глаза.
— Пойдём, — сказала она тихо.
Они пошли тропинкой через луг. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Трава уже подсыхала после дождя, пахло мятой, полынью и мёдом. Кузнечики стрекотали в траве, бабочки порхали над цветами — последние, вечерние.
У реки было хорошо. Вода тёмная, спокойная, отражала закатное небо. Над водой носились ласточки, пили на лету. Где-то далеко, на том берегу, пели девки — протяжно, грустно, как умеют петь только в деревне.
Они сели на траву, на самом берегу. Иван нарвал цветов, положил между ними. Молчали, глядя на воду.
— Красиво тут, — сказал он наконец. — У вас в Заречье — как в раю. Тишина, покой. А у нас в городе — шум, грязь, суета. Люди бегут, не оглядываются.
— А я бы хотела город посмотреть, — призналась Наталья. — Ни разу не была.
— Приезжай, — просто сказал Иван. — Я покажу. Трамвай покатаю, в кино свожу. Хочешь?
Она посмотрела на него. В глазах его не было насмешки, не было грязного намёка. Было что-то другое — тёплое, настоящее, от чего сердце замирало.
— Хочу, — прошептала она.
Они сидели так до темноты, пока не зажглись звёзды. Луна взошла над лесом, осветила реку, луг, их двоих. Стало прохладно, потянуло сыростью. Иван снял свою куртку, накинул Наталье на плечи.
— Замёрзнешь, — сказал он. — Пойдём, провожу.
Они пошли обратно. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветущей липой и рекой. У калитки Натальиного дома остановились.
— Спасибо, — сказала Наталья. — За вечер. Давно мне так хорошо не было.
— И мне, — улыбнулся Иван. — Можно, я завтра приду? Опять на реку пойдём?
Она кивнула, не в силах говорить. Иван взял её руку, пожал легонько и ушёл в темноту. А Наталья долго стояла у калитки, глядя ему вслед. Сердце колотилось, как птица в клетке.
Она вошла в избу, зажгла лучину. Всё было как всегда — чисто, прибрано, цветы на окне. Но теперь здесь было по-другому. Потому что в её жизнь вошёл свет. Настоящий, тёплый, долгожданный.
Она подошла к образу, встала на колени.
— Господи, — прошептала она. — Если это счастье — спасибо тебе. Если испытание — дай сил выдержать.
Она долго молилась, а потом легла спать.
И снился ей Иван — светлый, ясный, с добрыми глазами. И снилась река, и закат, и цветы, что он нарвал.
Ночь была тиха и спокойна. Но где-то в темноте, за околицей, горел огонёк — кто-то сидел у костра, пил самогон и думал недобрые думы. Фёдор не спал. Фёдор ждал своего часа.
. Продолжение следует.
Глава 4