– Ребята, заходите, заходите! – Гена распахнул дверь так широко, что она ударилась о стену.
Я стояла на кухне. Фартук в муке, руки в тесте. Двенадцать часов у плиты. С шести утра. Торт ещё не остыл, салаты стояли в холодильнике – четыре вида, потому что «ребята разное любят». Я даже горячее сделала двух видов – мясо и рыбу. Девять тысяч рублей из моей зарплаты. На нашу годовщину.
Восемь лет назад мы расписались. Восемь лет я живу с человеком, который превращает каждую нашу дату в вечеринку для своих друзей.
И каждый раз я думаю, что в следующем году будет иначе.
Из коридора уже слышался хохот. Я насчитала шесть голосов. Потом ещё три. Потом перестала считать.
Гена заглянул на кухню, потирая затылок своим привычным жестом – он всегда так делает, когда знает, что виноват.
– Мариш, там ещё Серёга с Юлей подъедут. И Костян с женой. Ты же понимаешь – годовщина, праздник. Чего вдвоём-то сидеть?
Я сжала край фартука. Браслет бабушкин скользнул по запястью вниз. Тонкий, серебряный. Я всегда его надеваю на наши даты. Как талисман. Как напоминание, что бывают семьи, где женщину ценят.
– Гена, ты же обещал. Ты сказал – в этом году только мы.
Он уже не слушал. Кто-то позвонил в дверь. Он развернулся и побежал открывать.
Я стояла одна. Тесто подсыхало на пальцах. Из зала доносились крики «Здорово, братан!» и стук бутылок о стол.
Первая годовщина. Вторая. Третья. Я помню каждую.
На первую он позвал пятерых. «На полчаса, Мариш, честное слово». Они ушли в три ночи. Я мыла бокалы и плакала.
На вторую – шестерых. Я приготовила утку с яблоками, рецепт маминый, три часа возилась. Утку съели за пятнадцать минут. Мне достались яблоки.
На третью я попросила: «Давай хоть раз вдвоём. Ресторан. Или просто погулять». Он потирал затылок и сказал: «Ты же понимаешь. Ребята обидятся».
Ребята. Всегда ребята.
За восемь лет он ни разу – ни единого раза – не купил мне цветы на годовщину. Ни одного букета. Я не требовала роз за десять тысяч. Хотя бы ромашки. Хотя бы три гвоздики из ларька у метро за двести рублей. Но для этого надо было вспомнить, что годовщина – про нас двоих. А Гена помнил только про «ребят».
Я вышла в зал.
Двадцать человек. Я обвела взглядом комнату и посчитала. Ровно двадцать. Кто-то сидел на диване, кто-то стоял у окна с пивом. Валерка, лучший друг Гены, уже занял моё место за столом. Ногу закинул на ногу и рассказывал анекдот. Рядом сидела его жена Наташа и ковыряла мой салат вилкой прямо из салатницы.
Я вернулась на кухню.
Руки тряслись. Не от злости – от привычки терпеть. Тело уже знало: сейчас нужно улыбнуться, разложить тарелки, нарезать хлеб, спросить «кому чаю?» и провести вечер, обслуживая двадцать человек, которых я не звала.
Четыре часа я пекла торт. «Наполеон» из двадцати двух коржей. Крем варила сама – заварной, по рецепту, который бабушка записала в тетрадку кривым почерком. Этот торт был для нас. Для двоих. Чтобы задуть свечи. Чтобы Гена сказал что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Я достала торт из холодильника, поставила свечи. Вынесла в зал.
– О, тортик! – крикнул Валерка. – Марина, ты богиня!
Я искала глазами Гену.
Он сидел в кресле у стены. Голова откинута, рот приоткрыт. Глаза закрыты. На коленях стояла тарелка с недоеденным салатом.
Он спал.
В девять вечера. На собственную годовщину. При двадцати гостях.
Валерка посмотрел на него и заржал:
– Хозяин устал! Ну ничего, мы без него справимся. Мариша, режь торт!
Я стояла с тортом в руках. Свечи горели. Воск капал на крем. Я смотрела на спящего мужа и вспоминала, как утром он сказал: «Годовщина – это ведь праздник. Нечего грустить». И ушёл за пивом.
Пальцы побелели на краях подноса. Бабушкин браслет впился в запястье. Я стояла и смотрела, как воск тает на торте, который пекла четыре часа.
И тут Наташа, жена Валерки, громко спросила:
– Марин, а Гена тебе хоть цветы-то подарил?
Стало тихо. Кто-то перестал жевать. Кто-то поставил бокал.
Я посмотрела на Наташу. Потом на спящего Гену. Потом на двадцать лиц, которые ждали, что я скажу «да, конечно» и улыбнусь.
– Нет, – сказала я. – Не подарил. Как и семь предыдущих раз. За восемь лет ни одного букета.
Тишина стала плотной. Валерка кашлянул.
– Ну, Генка, он такой, – он попытался улыбнуться. – Но он же любит тебя, Мариш. Просто не умеет показывать.
Я поставила торт на стол. Медленно. Аккуратно.
– Двадцать человек, – сказала я спокойно. – Он позвал двадцать человек на нашу годовщину. Я с шести утра готовлю. Двенадцать часов. Девять тысяч рублей продуктов. Я пекла этот торт четыре часа. И он уснул в девять вечера, не сказав мне ни слова.
Я задула свечи. Сняла их с торта. Положила в карман фартука.
Потом достала из ящика нож. Отрезала ровно половину торта и переложила на поднос.
– Это моя половина, – сказала я. – Я её пекла. Я её забираю.
Валерка привстал:
– Марин, ты чего?
– Ничего, – я развязала фартук и повесила на стул. – Я ухожу. Праздновать свою годовщину. Одна.
Я сняла бабушкин браслет и положила на стол. Рядом с тарелкой спящего мужа.
– А торт? – спросил кто-то растерянно.
Я взяла свою половину и посмотрела на двадцать лиц, которые не знали, куда деть глаза.
– Вторая половина – ваша. Угощайтесь. Хозяин вечеринки спит на диване. Если проснётся – передайте, что его жена ушла отмечать годовщину свадьбы.
Я вышла в коридор. Надела туфли. Те самые, которые купила специально – на нашу дату. На каблуках, бежевые, с тонким ремешком. Я их восемь месяцев присматривала.
Дверь закрылась за мной.
На лестничной площадке было тихо. Я прислонилась к стене и прижала поднос с тортом к себе. Крем испачкал кофту. Мне было всё равно.
Внизу ждало такси. Я вызвала его ещё двадцать минут назад, когда увидела, что Гена уснул. Пока стояла со свечами, пока слушала Валерку, пока считала до десяти в голове – такси уже стояло во дворе.
Я села на заднее сиденье. Поставила торт рядом.
– Куда? – спросил водитель.
Я назвала адрес ресторана. Того самого, который забронировала ещё месяц назад. На двоих. На нашу годовщину. Гена не знал – я хотела сделать сюрприз.
Не вышло.
В ресторане меня встретил официант. Столик у окна, свечи, два бокала. Я попросила убрать второй. Он посмотрел с сочувствием, но ничего не сказал.
Я заказала бокал вина. Красного, сухого. Отрезала кусок своего торта и положила на ресторанную тарелку.
Заварной крем на белом фарфоре.
Бабушка бы одобрила. Она всегда говорила: «Если мужчина не ценит твой торт – ешь его сама».
Я ела и молчала. За окном шёл снег. В телефоне было восемь пропущенных от Валерки и ни одного от Гены. Он, видимо, ещё не проснулся.
На втором куске торта я поняла: я не злюсь. Я устала. Устала быть женщиной, которая двенадцать часов стоит у плиты, чтобы двадцать чужих людей сказали «вкусно», а муж уснул, не попробовав.
Телефон зазвонил. Валерка.
– Мариш, ты где? Генка проснулся. Он тут, ну, в шоке. Спрашивает, куда ты торт дела.
Не «куда ты дела», а «куда ты торт дела». Восемь лет – и его волнует торт.
– Я в ресторане, – сказала я. – Праздную годовщину. Скажи Гене, что я вернусь, когда он купит мне первый за восемь лет букет. Любой. Хоть одуванчики.
Я положила трубку.
Допила вино. Съела третий кусок торта. Оставила чаевые. Вышла.
На улице было минус три. Я стояла в бежевых туфлях на тонком каблуке, с подносом, на котором лежала четверть «Наполеона», и думала о том, что восемь лет – это очень много. Это две тысячи девятьсот двадцать дней. И ни в один из них он не купил мне цветы на дату.
Позвонила Света. Моя подруга. Единственный человек, который знал про бронь ресторана.
– Ну как? – спросила она.
– Я забрала половину торта и ушла, – сказала я.
Света молчала ровно три секунды. Потом засмеялась. Не зло. Облегчённо.
– Наконец-то, – сказала она. – Восемь лет я ждала, когда ты это сделаешь.
Я поехала домой. Не к подруге. Не к маме. Домой. Потому что это мой дом тоже. И мой торт. И моя годовщина.
Когда я открыла дверь, гостей уже не было. На столе стояли грязные тарелки. Полная раковина. Огрызки на полу. Пустые бутылки вдоль стены – я насчитала одиннадцать.
Гена сидел на кухне. Тёр затылок.
– Ты зачем торт забрала? – спросил он. – Все спрашивали. Мне стыдно было.
Я поставила поднос с остатками торта на стол. Рядом с горой немытых тарелок.
– Тебе стыдно за торт, – сказала я. – Не за то, что ты уснул на нашей годовщине. Не за то, что позвал двадцать человек, не спросив меня. Не за то, что за восемь лет не подарил ни одного букета. Тебе стыдно за торт.
Он молчал. Потирал затылок. Смотрел в стол.
– Ты же понимаешь, – начал он.
– Нет, – сказала я. – Я не понимаю. Первый раз за восемь лет – не понимаю.
Я ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать прямо в бежевых туфлях на каблуках. Не разулась. Мне было всё равно.
За стеной было тихо. Гена не пришёл. Не постучал. Не извинился.
Утром я встала, помыла посуду. Все двадцать тарелок, одиннадцать бокалов, четыре салатницы. Два часа. Молча.
Гена проснулся в десять. Зашёл на кухню. Посмотрел на чистую раковину. Сел. Потёр затылок.
– Мариш, а чего ты при всех-то? Валерка вчера весь вечер звонил, спрашивал, всё ли у нас нормально. Перед людьми неудобно.
Перед людьми неудобно. Не передо мной. Перед людьми.
– Перед какими людьми? – спросила я. – Перед теми двадцатью, которых ты позвал на нашу годовщину? Которые ели мою еду, сидели на моих стульях, пили из моих бокалов? Вот перед ними тебе неудобно?
Он не ответил. Достал телефон и стал листать.
Я вымыла последнюю тарелку. Вытерла руки. Посмотрела на стол, где утром нашла бабушкин браслет – он так и лежал, где я его оставила. Рядом с Гениной тарелкой. Гена его даже не заметил.
Я надела браслет обратно. Серебро было холодным.
Прошло две недели. Гена дуется. Говорит друзьям, что я его опозорила. Валерка передал – ребята теперь шутят, зовут его «соня». Гена злится на меня за это. Не на себя – на меня.
Ни одного букета за две недели. Ни разу не спросил, почему я ушла. Ни одного «прости». Только «зачем ты это при людях».
А я ем остатки «Наполеона» из холодильника и думаю. Правильно ли я поступила или нет? - как считаете?
***
Вам понравится: