– Ты серьёзно? – Максим замер посреди гостиной, всё ещё держа в руках телефон, по которому только что говорил с матерью. – Это же моя мама. Она не собирается жить здесь постоянно. Просто хочет помочь нам обустроиться, посмотреть, как мы устроились в новом доме.
Его лицо медленно менялось: от привычной мягкой улыбки к растерянному удивлению, а потом и к лёгкой обиде. Он опустил руку с трубкой, словно она вдруг стала тяжёлой, и посмотрел на жену так, будто видел её впервые за все пять лет их брака.
Олеся стояла у большого окна, сквозь которое лился мягкий вечерний свет. Квартира была их гордостью — светлая двухкомнатная, на двенадцатом этаже нового дома в тихом районе на окраине города. Стены ещё пахли свежей краской, на полу лежал тёплый ламинат цвета светлого дуба, а на кухне блестели новые фасады, которые они выбирали вместе в выходной, смеясь и споря о оттенках. Она провела пальцами по подоконнику, стараясь успокоиться. Этот дом должен был стать их убежищем. Их первым настоящим гнездом после пяти лет, проведённых то в съёмных квартирах с тонкими стенами, то в доме свекрови, где каждый ужин превращался в отчёт о прожитом дне.
Она повернулась к мужу и глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от только что сказанных слов. Слова эти копились давно — с того самого дня, когда они подписали договор купли-продажи и получили ключи. Тогда, в нотариальной конторе, Максим обнял её и шепнул на ухо: «Теперь всё будет по-нашему». Она поверила. А потом позвонила Людмила Викторовна.
— Макс, мы с тобой мечтали именно об этом, — начала Олеся, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно чуть дрожал. — О месте, где можно закрыть дверь и побыть вдвоём. Где не нужно каждый вечер объяснять, почему мы легли поздно или почему я не хочу есть борщ по рецепту твоей мамы. А она уже на следующий день после подписания договора сказала: «Ну что ж, теперь у вас есть комната для меня. Я буду приезжать, когда нужно, помогать вам».
Максим поставил телефон на стол и подошёл ближе. Он был высоким, широкоплечим, с теми же тёплыми карими глазами, в которые она когда-то влюбилась на студенческой вечеринке. Сейчас в этих глазах читалась привычная растерянность: он искренне не понимал, почему жена видит проблему там, где для него была только забота.
— Олесь, ну она же не чужая. Мама всю жизнь одна меня поднимала. Помнишь, как она нам помогала, когда мы только поженились? Готовила, стирала, даже деньги давала, когда у нас не хватало на аренду. Теперь мы наконец-то на ноги встали, купили квартиру — разве не естественно, что она хочет быть рядом?
Олеся отвернулась к окну. За стеклом медленно темнело небо, зажигались огни в соседних домах. Она вспомнила, как они отмечали покупку — вдвоём, с бутылкой недорогого вина и пиццей прямо на полу среди коробок. Тогда всё казалось таким светлым. Она представляла, как будет просыпаться по утрам, варить кофе только для них двоих, как они будут ужинать при свечах и говорить о будущем. О детях, которых хотели завести через год-два. О путешествиях, которые откладывали. О тишине, которой ей так не хватало в доме свекрови, где даже стены, казалось, слушали каждый разговор.
— Естественно помогать, — мягко ответила она. — Но не жить здесь по умолчанию. Не приезжать без предупреждения и не оставаться на неделю, потому что «так принято в семье». Мы уже пять лет живём по этим правилам, Макс. Пять лет я стараюсь быть хорошей невесткой. Улыбаюсь, когда она переставляет мою посуду на кухне. Молчу, когда она говорит, что я слишком мало солю суп. Терплю, когда она звонит тебе каждый вечер и спрашивает, что мы ели на ужин. Но теперь у нас свой дом. Свой. Понимаешь?
Максим сел на диван — тот самый, который они купили в кредит и который ещё пах новой кожей. Он потёр ладонями лицо, как делал всегда, когда разговор заходил в тупик.
— Понимаю. Правда понимаю. Но мама… она не хочет тебе зла. Она просто привыкла. Мы всегда были очень близки. После того как отец ушёл, она всю себя отдала мне. А теперь я женился, и она боится, что останется одна. Разве ты не можешь её пожалеть хоть немного?
Олеся почувствовала знакомый укол вины. Да, она жалела свекровь. Людмила Викторовна была сильной женщиной — воспитала сына одна, работала на двух работах, никогда не жаловалась. Но жалость не должна превращаться в пожизненное дежурство. Не должна становиться причиной того, что Олеся снова и снова чувствует себя гостьей в собственной жизни.
Она подошла к мужу и села рядом, взяв его за руку. Ладонь у него была тёплой, привычной.
— Я жалею её, Макс. И я готова помогать. Приглашать на праздники, возить в поликлинику, если нужно. Но жить здесь — нет. Даже на пару дней. Потому что эти «пару дней» превратятся в неделю, потом в месяц, а потом мы снова будем жить по её расписанию. Я устала. Устала быть «хорошей девочкой», которая всё понимает и всё терпит.
Максим вздохнул и обнял её за плечи. На секунду ей показалось, что он услышал. Что сейчас скажет: «Хорошо, давай поговорим с ней вместе». Но вместо этого он тихо произнёс:
— Давай не будем ссориться из-за этого. Завтра она приедет посмотреть квартиру. Просто покажет, где лучше поставить шкаф в спальне. Она же дизайнер по образованию, помнишь? Поможет нам.
Олеся отстранилась. Внутри снова всё сжалось.
— Ты уже пригласил её? Без меня?
— Ну… она сама позвонила. Сказала, что соскучилась. Что хочет поздравить нас с новосельем лично. Я не мог отказать, Олесь.
Она встала и пошла на кухню. Там на столе ещё стояли нераспакованные коробки с посудой. Она открыла одну и начала расставлять тарелки на полках — просто чтобы занять руки. Фарфор тихо звенел, и этот звук почему-то успокаивал. Она вспомнила, как они выбирали эту посуду в магазине: белую с тонкой золотой каёмкой. «Для особенных ужинов вдвоём», — сказала она тогда. Максим улыбнулся и поцеловал её прямо посреди магазина.
Теперь всё это казалось далёким.
Вечер тянулся медленно. Они поужинали в молчании — простым салатом и курицей, которую Олеся приготовила заранее. Максим включил телевизор, но она видела, что он не смотрит. Он то и дело поглядывал на телефон, словно ждал звонка. Когда телефон наконец зазвонил, он быстро ответил:
— Да, мам. Конечно. Завтра в одиннадцать? Отлично. Мы тебя встретим.
Олеся стояла в дверях и слушала. Когда он положил трубку, она тихо спросила:
— Значит, завтра?
— Да. Она привезёт свои шторы для гостиной. Говорит, что наши слишком тёмные, будет давить на психику.
Олеся закрыла глаза. Шторы они выбирали вместе. Светлые, в мелкий цветочный узор. Ей они нравились. Очень.
— Макс, — сказала она, открывая глаза, — если завтра она начнёт переставлять мебель и говорить, что «так будет лучше для семьи», я не выдержу.
Он подошёл, обнял её сзади и поцеловал в макушку.
— Не начнёт. Я поговорю с ней. Обещаю.
Но она уже знала, как будет. Людмила Викторовна войдёт с улыбкой, с сумками полными «полезных мелочей», обнимет сына, а потом начнёт: «Олеся, милая, а почему вы поставили диван сюда? Давайте-ка я покажу, как правильно по фэн-шуй». И Максим будет кивать. Как всегда.
Ночью Олеся долго не могла заснуть. Максим спал рядом, ровно дыша, а она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В новой спальне ещё не было штор, и лунный свет падал на пол серебристыми полосами. Она думала о том, как они копили. Как отказывались от отпусков, от новых вещей, от ресторанов. Как она плакала в ванной, когда после очередной ссоры со свекровью Максим говорил: «Мама просто хочет как лучше». Как она молчала, потому что любила его. Потому что верила, что когда у них будет своё, всё изменится.
Теперь у них было своё. А ничего не изменилось.
Утром она встала рано. Приготовила завтрак — омлет с овощами, свежий кофе. Максим вышел на кухню заспанный, улыбнулся, поцеловал её в щёку.
— Спасибо, солнышко. Мама приедет через час. Давай вместе встретим?
Олеся кивнула. Но внутри уже росло твёрдое, холодное решение. Сегодня она не будет молчать. Сегодня она скажет всё, что накопилось. Потому что это их дом. Их жизнь. И она больше не позволит превращать его в продолжение дома свекрови.
Когда в дверь позвонили, она сама пошла открывать. Людмила Викторовна стояла на пороге с двумя большими пакетами и широкой улыбкой. На ней был новый светлый плащ, волосы аккуратно уложены, а в глазах светилась привычная уверенность хозяйки.
— Олеся, милая! — воскликнула она, входя и сразу обнимая невестку. От неё пахло знакомыми духами — сладкими, тяжёлыми. — Какая красота у вас! А я вот привезла шторы, посмотрим, подойдут ли. И ещё пару подушек для дивана. У вас же пока пустовато, правда?
Олеся улыбнулась сквозь силу и закрыла дверь. Максим уже шёл из кухни, сияя.
— Мам, проходи! Мы как раз кофе сварили.
Людмила Викторовна сняла плащ, повесила его на вешалку — ту самую, которую Олеся купила специально для их прихожей — и прошла в гостиную, оглядываясь с видом эксперта.
— Ну что ж, неплохо. Только диван лучше бы поставить к другой стене, там свет лучше. И вот этот коврик… он же скользкий. Я вам привезу свой старый, шерстяной, он теплее.
Олеся стояла в дверях и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не гнева — усталости. Глубокой, накопленной усталости.
— Людмила Викторовна, — сказала она тихо, но твёрдо, — спасибо, что приехали. Но давайте сразу договоримся. Мы сами выберем, где что поставить.
Свекровь повернулась, подняв брови.
— Конечно, милая. Я просто помогаю. Вы же молодые, опыта мало.
Максим кашлянул и быстро вмешался:
— Мам, давай сначала кофе попьём. Олеся, ты же не против?
Олеся посмотрела на мужа. В его глазах была мольба: «Не начинай, пожалуйста». И она поняла: если сейчас промолчит, то всё повторится. Как всегда.
Она сделала шаг вперёд и спокойно, но ясно произнесла те самые слова, которые копились в ней месяцами:
– Да, у меня теперь отдельная квартира. Нет, свекровь здесь не останется. Да, даже «на пару дней». Мне достаточно ваших «семейных правил»! – отрезала Олеся
– Людмила Викторовна отшатнулась, словно её действительно ударили по лицу. Пакеты с шторами и подушками медленно сползли у неё из рук и мягко упали на пол. В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как где-то на кухне тихо капает вода из крана, который они так и не успели починить.
Свекровь медленно выпрямилась, её глаза, обычно тёплые и уверенные, теперь смотрели на Олесю с неприкрытой болью и недоумением. Руки она сжала перед собой так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Олеся… милая… — голос её дрогнул, и она сделала короткий вдох, словно собираясь с силами. — Ты действительно так думаешь? После всего, что я для вас сделала? Я растила Максима одна, отказывала себе во всём, чтобы он вырос человеком. А теперь, когда у вас наконец-то свой угол, ты говоришь мне, что я здесь лишняя? Даже на пару дней?
Максим стоял между ними, как будто пытаясь своим телом закрыть одну от другой. Лицо его было бледным, на лбу проступила тонкая морщинка — та самая, которая появлялась всегда, когда он не знал, как поступить. Он посмотрел на жену долгим взглядом, полным тихой мольбы, а потом повернулся к матери.
— Мам, пожалуйста, не надо так. Олеся просто… она устала. Мы только въехали, ремонт ещё не закончен, всё вверх дном. Она не хотела тебя обидеть.
— Не хотела? — Людмила Викторовна горько усмехнулась и покачала головой. — Нет, Максим, она хотела. Очень хотела. Я же вижу. С самого начала, ещё когда вы жили у меня, она терпела меня, как тяжёлую ношу. Улыбалась через силу, а потом уходила в ванную и плакала. Думаешь, я не замечала?
Олеся почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не ожидала, что свекровь скажет это вслух. Не ожидала, что те тихие слёзы, которые она прятала за закрытой дверью, окажутся такими заметными. Но отступать было поздно. Она стояла посреди своей гостиной — своей! — и впервые за пять лет не собиралась прятаться.
— Я не плакала от вас, Людмила Викторовна, — тихо, но твёрдо ответила она. — Я плакала от того, что не могла быть собой. Каждый день я старалась быть идеальной невесткой. Готовила по вашим рецептам, переставляла мебель, как вы советовали, молчала, когда вы говорили, что я слишком поздно ложусь или слишком рано встаю. Я старалась. Но теперь у нас свой дом. И я хочу, чтобы здесь было по-нашему.
Максим провёл рукой по волосам, взъерошив их. Он выглядел потерянным, как ребёнок, которого поставили выбирать между двумя самыми дорогими людьми.
— Олесь, ну зачем ты так? Мама же не враг. Она просто хочет быть частью нашей жизни. Разве это преступление?
— Не преступление, — Олеся повернулась к нему, и в её голосе впервые прозвучала усталость, накопленная годами. — Но когда «часть жизни» означает, что она решает, когда приехать, сколько остаться и как расставить нашу мебель — это уже не часть. Это захват. Я устала жить так, будто мы всё ещё снимаем комнату в её доме.
Людмила Викторовна тихо ахнула и прижала ладонь к груди. Глаза её заблестели, и Олеся на секунду почувствовала укол вины. Но только на секунду. Потому что она видела, как свекровь уже готовится к следующему ходу — к тому привычному приёму, который всегда срабатывал.
— Хорошо, — свекровь опустила голову, и голос её стал совсем тихим, почти шёпотом. — Я поняла. Я не нужна. Я поеду домой. Одна. В свою пустую квартиру, где даже поговорить не с кем. Вы живите, как хотите. Только… Максим, сынок, ты хоть иногда звони матери. А то я совсем одна останусь.
Она нагнулась, чтобы поднять пакеты, и Олеся увидела, как у неё дрожат руки. Максим мгновенно бросился к ней.
— Мам, не говори так. Никто тебя не гонит. Олеся просто… мы поговорим. Всё уладим.
Он обнял мать за плечи, и та прижалась к нему, тихо всхлипнув. Олеся стояла в стороне и смотрела на эту картину, которую видела уже сотни раз. Муж, который не может сказать матери «нет». Мать, которая умеет превратить любой разговор в свою обиду. И она — посередине, как всегда.
Внутри у неё что-то надломилось. Не от злости — от ясного, холодного понимания. Если сейчас она промолчит, если позволит этой сцене растаять в привычных извинениях и чае с вареньем, то всё вернётся на круги своя. Завтра свекровь приедет «просто на часок», потом останется ночевать «потому что поздно», а через неделю они снова будут жить по её правилам.
— Максим, — сказала Олеся тихо, но так, что оба повернулись к ней. — Я не хочу, чтобы ты выбирал. Я не ставлю тебя перед выбором. Я просто говорю, как будет в нашем доме. Визиты — да. Помощь — да. Но ночёвки без предварительной договорённости — нет. Никогда.
Людмила Викторовна выпрямилась, вытирая глаза платком, который достала из рукава.
— Значит, даже на пару дней нельзя? Даже когда я плохо себя почувствую? Даже когда ты сама попросишь помочь с ремонтом?
— Если я попрошу — тогда да, — спокойно ответила Олеся. — Но не когда ты сама решаешь, что нам нужна помощь. Мы взрослые люди, Людмила Викторовна. Мы сами справимся.
Максим смотрел на жену так, будто она говорила на чужом языке. В его глазах была растерянность, смешанная с лёгким раздражением.
— Олеся, ты слышишь себя? Это же моя мать. Она не посторонний человек. Как ты можешь ставить такие условия?
— Потому что это мой дом тоже, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Потому что я больше не хочу просыпаться и думать: «А сегодня она приедет или завтра?» Потому что я хочу варить кофе только для нас двоих. Хочу, чтобы в нашей спальне не пахло её духами. Хочу жить своей жизнью, Максим. Не продолжением её жизни.
Свекровь молчала. Она стояла, опустив плечи, и смотрела в пол. Потом медленно подняла голову.
— Я поняла, Олеся. Я не буду навязываться. Максим, проводи меня, пожалуйста. Я вызову такси.
Она повернулась и пошла к двери. Максим бросил на жену быстрый взгляд — в нём было всё: и просьба, и упрёк, и беспомощность. Потом пошёл за матерью.
Олеся осталась одна в гостиной. Она подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном уже совсем стемнело, в соседних домах горели уютные огни. Где-то там люди просто ужинали, смеялись, не думая о том, что их дом может вдруг перестать быть их. Она закрыла глаза и почувствовала, как по щеке медленно скатилась слеза. Не от обиды — от усталости и от странного, горького облегчения. Она наконец сказала. Вслух. Всё.
Через десять минут Максим вернулся. Он закрыл дверь тихо, почти бесшумно, и остановился посреди комнаты. Лицо его было усталым, под глазами залегли тени.
— Она уехала, — сказал он глухо. — Сказала, что больше не приедет без приглашения. Что не хочет быть обузой.
Олеся повернулась к нему. Она видела, как ему тяжело. Как он разрывается. Но отступать было нельзя.
— Я не хотела её обижать, Макс. Правда не хотела.
Он кивнул, но взгляд его был отстранённым.
— Я знаю. Но… Олеся, она плакала в машине. Говорила, что чувствует себя ненужной. Что всю жизнь старалась для меня, а теперь я выбрал тебя.
— Я не заставляла тебя выбирать, — тихо ответила она. — Я просто попросила уважать наши границы.
Максим прошёл к дивану и тяжело опустился на него. Он сидел, опустив голову, и тёр виски пальцами.
— Я понимаю тебя. Правда. Но она моя мать. Единственный близкий человек до тебя. Я не могу просто… отрезать её. Не могу сказать: «Мам, теперь ты только по записи».
Олеся села рядом. Она взяла его руку в свои и сжала.
— Я и не прошу отрезать. Я прошу договариваться. Как взрослые люди. Приглашать, когда мы оба готовы. Оставаться, когда мы оба хотим. Разве это так много?
Он долго молчал. Потом поднял на неё глаза — в них была боль.
— Для неё — много. Она привыкла быть в центре. А теперь… она сказала, что если так, то лучше вообще не приезжать. Что не хочет чувствовать себя гостьей в доме сына.
Олеся почувствовала, как внутри снова всё сжимается. Она знала, что будет дальше. Знала, что Максим сейчас начнёт уговаривать. Знала, что ночь будет долгой.
— Макс, — сказала она мягко, — давай не будем сегодня решать. Давай просто… побудем вдвоём. Как раньше.
Он кивнул, но она видела — он уже думает о матери. О том, как она сейчас одна в своей квартире, смотрит в окно и плачет.
Вечер прошёл в тишине, которая была тяжелее любого крика. Они поужинали, не глядя друг на друга. Максим несколько раз брал телефон, но так и не позвонил. Олеся мыла посуду и чувствовала, как внутри растёт холодок. Она выиграла битву. Но война только начиналась.
Ночью она лежала без сна и слушала, как Максим ворочается рядом. В какой-то момент он повернулся к ней и тихо сказал:
— Олеся… а если она заболеет? Если ей действительно станет плохо одной? Что тогда?
Она не ответила. Потому что ответа у неё не было. Потому что она знала: если сейчас она скажет «тогда мы поможем», всё вернётся назад. А если скажет «тогда пусть звонит в скорую» — она станет монстром в его глазах.
Утром всё изменилось. Максим встал раньше обычного, молча собрался на работу. Перед уходом он остановился в дверях спальни и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я сегодня заеду к маме после работы. Просто проверить, как она. Ты не против?
Олеся сидела на кровати, обхватив колени руками. Она посмотрела на мужа и поняла: это проверка. Не её — их брака.
— Против, Максим, — сказала она спокойно. — Потому что если ты поедешь сегодня, то завтра она снова будет здесь. С сумками и шторами. И всё начнётся сначала.
Он стоял и молчал. Долго. Потом тихо закрыл за собой дверь.
Олеся осталась одна в квартире, которая вдруг показалась слишком большой и слишком пустой. Она подошла к окну и посмотрела вниз, на двор, где Максим садился в машину. В груди у неё было тяжело и пусто одновременно.
Она не знала, вернётся ли он вечером тем же человеком. Не знала, выдержит ли их любовь это испытание. Но она точно знала одно: назад пути нет. Она больше не будет жить по чужим правилам. Даже если это правила самой близкой семьи.
А вечером, когда ключ повернулся в замке, она услышала голос мужа — тихий, но твёрдый:
— Олеся, нам нужно серьёзно поговорить. Мама… она сказала, что если так, то она продаст свою квартиру и переедет ближе. Чтобы быть рядом. На всякий случай.
Олеся медленно повернулась. И поняла: кульминация ещё не закончилась. Она только начиналась.
Олеся медленно повернулась к нему, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. В гостиной было тихо, только за окном едва слышно шелестел ветер в кронах молодых тополей, да где-то внизу, во дворе, тихо урчал мотор отъезжающей машины. Максим стоял в дверях, всё ещё в куртке, с усталым лицом, на котором ясно читалась та внутренняя борьба, что мучила его уже несколько дней.
— Продать квартиру и переехать ближе? — тихо переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без упрёка. — Макс, ты серьёзно? Ты понимаешь, что это будет означать для нас?
Он снял куртку, повесил её на вешалку и прошёл в комнату. Сел на край дивана, опустив плечи, словно на них лежала вся тяжесть мира. Олеся осталась стоять у окна — так было легче держать дистанцию, не дать чувствам захлестнуть.
— Она позвонила мне на работе, — начал он, не поднимая глаз. — Сказала, что после нашего разговора не спит ночами. Что чувствует себя отрезанной. Что если мы не хотим её видеть даже на пару дней, то лучше она будет жить рядом — в том же районе, в маленькой однушке. Чтобы не навязываться, но чтобы… просто быть ближе. На всякий случай.
Олеся прикрыла глаза. В голове пронеслись картины: вот свекровь звонит им каждое утро «просто узнать, как дела», вот появляется у подъезда «случайно проходила мимо», вот оставляет у двери пакеты с продуктами «чтобы вы не тратились». И всё это — под видом заботы. Под видом любви.
— Макс, — сказала она мягко, но очень твёрдо, подходя ближе и садясь напротив него, — я не хочу, чтобы твоя мама чувствовала себя одинокой. Правда не хочу. Но если она продаст свою квартиру и переедет сюда, то через месяц мы снова окажемся в той же точке. Только теперь у неё будет ключ от нашего подъезда, и она будет заходить «просто так». Я не готова к этому. И ты тоже не должен быть готов.
Он поднял на неё взгляд — в нём была боль, но и что-то новое, какое-то тихое понимание.
— А что мне делать, Олеся? Сказать ей: «Мам, оставайся там, где ты есть, и не приближайся»? Она одна. У неё нет никого, кроме меня.
Олеся взяла его руку в свои. Ладонь у него была холодной.
— Ты можешь сказать ей правду. Что мы любим её. Что мы всегда будем рядом. Но что в нашем доме — наши правила. Визиты — только по договорённости. Ночёвки — только когда мы оба скажем «да». Ни сюрпризов, ни «я просто заехала на часок, а останусь до утра». Мы взрослые люди, Макс. Мы имеем право на свою жизнь.
Он долго молчал, глядя на их переплетённые пальцы. За окном совсем стемнело, и в комнате стало уютно от мягкого света торшера, который они купили вместе в первый же день после переезда.
— Я боюсь, что она обидится навсегда, — признался он наконец. — Что перестанет звонить. Что я потеряю её.
— А я боюсь потерять нас, — тихо ответила Олеся. — Нас двоих. Наш дом. Нашу возможность просто быть мужем и женой, а не сыном и невесткой в вечном долгу.
Максим кивнул. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Потом достал телефон и набрал номер. Олеся не отводила взгляда. Она слышала, как в трубке раздался знакомый голос свекрови — чуть приглушённый, с той самой ноткой обиды, которую та умела вкладывать в каждое слово.
— Мам, — начал Максим, и голос его звучал ровно, без привычной мягкости. — Мы с Олесей только что поговорили. Я не могу позволить тебе продавать квартиру и переезжать сюда. Не потому, что не хочу тебя видеть. А потому, что нам нужно научиться жить по-новому.
В трубке что-то ответили — Олеся не слышала слов, но тон был узнаваемым: смесь удивления и готовности к обороне.
— Да, мам, именно так, — продолжал Максим. — Мы будем рады тебя видеть. На праздники, на выходные — когда договоримся заранее. Но жить у нас или оставаться ночевать без приглашения — нет. Это наш дом. Наш с Олесей. И мы хотим, чтобы здесь было спокойно. По-нашему.
Олеся почувствовала, как по телу разливается тепло. Не торжество — облегчение. Глубокое, настоящее. Она видела, как муж выпрямился, как в его глазах появилась та самая твёрдость, которую она так давно ждала. Свекровь что-то говорила ещё долго — Олеся слышала отдельные фразы: «я же только хотела…», «после всего, что я…», но Максим уже не поддавался.
— Я люблю тебя, мам, — сказал он в конце, и голос его дрогнул лишь самую малость. — Но я люблю и свою жену. И мы будем вместе решать, как нам жить дальше. Спокойной ночи.
Он положил трубку. В комнате снова стало тихо. Максим посмотрел на Олесю, и в его глазах впервые за все эти дни не было вины. Только усталость и какая-то новая, взрослая ясность.
— Я сделал это, — сказал он тихо. — Не знаю, как она отреагирует завтра. Но… я сделал.
Олеся придвинулась ближе и обняла его. Он прижался лицом к её волосам, и она почувствовала, как напряжение медленно уходит из его плеч.
— Спасибо, — прошептала она. — Не за то, что выбрал меня. А за то, что наконец выбрал нас.
Следующие дни были непростыми. Людмила Викторовна звонила реже. Присылала короткие сообщения: «Как вы там?», «Не забудьте полить цветы на балконе». Ни слова об обиде, ни намёка на приезд. Олеся чувствовала лёгкую грусть — всё-таки свекровь была частью их жизни, пусть и тяжёлой. Но грусть не переходила в вину. Потому что впервые за пять лет она просыпалась утром и не думала: «А сегодня она приедет?»
Через две недели они встретились в кафе недалеко от их дома — нейтральная территория, как предложил Максим. Людмила Викторовна пришла в своём любимом светлом плаще, с аккуратной причёской, но без привычных пакетов с «полезными вещами». Она выглядела усталой, но спокойной.
Они сели за столик у окна. Олеся заказала всем кофе и небольшой десерт — тот самый, который свекровь когда-то любила.
— Я не буду продавать квартиру, — сказала Людмила Викторовна после первых неловких минут. — Пока не буду. Максим прав… вы правы. Мне нужно научиться быть бабушкой, а не хозяйкой в чужом доме.
Она посмотрела на Олесю прямо, без привычной театральности.
— Я привыкла всё решать сама. Привыкла, что сын всегда рядом. А когда он женился… мне показалось, что я теряю его. Навсегда. Прости, Олеся. Я не хотела тебе зла.
Олеся почувствовала, как в горле встал ком. Она протянула руку через стол и слегка коснулась пальцев свекрови.
— Я тоже прошу прощения, если была слишком резкой. Я просто… хотела, чтобы у нас было своё пространство. Чтобы мы могли строить свою семью. Но это не значит, что вас там нет.
Максим сидел молча, глядя на них обеих. В его глазах было облегчение — такое глубокое, что Олеся едва сдержала улыбку.
— Давайте попробуем по-новому, — предложила она спокойно. — Раз в месяц — совместный ужин у нас. Или прогулка в парке. Или вы приезжаете к нам на выходные — но только если мы все трое договоримся. Никаких неожиданностей. Никаких ночёвок без приглашения. Согласны?
Людмила Викторовна долго смотрела в свою чашку. Потом кивнула.
— Согласна. Будет трудно… но я постараюсь.
Они расстались мирно. Свекровь даже обняла Олесю на прощание — не крепко, как раньше, а легко, почти робко.
Прошёл месяц. Квартира наполнилась их собственной жизнью. Утром Олеся варила кофе только для двоих, и аромат разносился по всей кухне. Вечерами они сидели на балконе, завернувшись в плед, и говорили обо всём на свете — о будущем, о детях, которых уже начали планировать, о маленьких радостях, которые раньше тонули в постоянном напряжении. Иногда звонила Людмила Викторовна — просто спросить, как дела, и попрощаться через десять минут. Иногда приезжала на ужин — всегда с предварительным звонком, всегда с улыбкой и без советов, как переставить мебель.
Однажды вечером, когда они лежали в постели, Максим повернулся к ней и тихо сказал:
— Знаешь, я думал, что без маминого постоянного присутствия будет пусто. А оказалось — наоборот. Стало легче дышать. Спасибо тебе, Олеся. За то, что не сдалась. За то, что научила меня быть не только сыном, но и мужем.
Она улыбнулась в темноте и прижалась ближе.
— Это наш дом, Макс. Не гостиница, не филиал родительской квартиры. Просто наш. И мы имеем право жить в нём так, как хотим.
За окном тихо падал первый снег. В квартире было тепло, уютно и спокойно. Олеся закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала: она дома. По-настоящему дома. И завтрашний день будет таким, каким они его захотят сделать — вдвоём.
Рекомендуем: