Город встретил Андрея шумом, суетой, запахом бензина и горячего асфальта. После деревенской тишины здесь всё казалось ненастоящим, нарисованным, как декорации в театре. Люди бежали по делам, троллейбусы гремели на поворотах, из каждого репродуктора гремела музыка.
Он приехал домой, в свою комнату в коммуналке (мать снимала угол у дальней родственницы), принял душ, переоделся. Мать всплескивала руками, суетилась:
– Похудел-то как! Загорел, аж чёрный! Ну рассказывай, как съездил, как работалось? Картошку привёз? А то у нас дорогая.
– Потом, мам, – отмахивался он, валясь на кровать. – Устал. Завтра расскажу.
Лена позвонила в тот же вечер. Телефон был в коридоре, общий, мать позвала его: «Андрей, тебя!». Голос Лены, звонкий, радостный, казался чужим, слишком громким:
– Андрюша! Наконец-то! Я так соскучилась! Ты почему не писал? Я места себе не находила! Завтра идём в ресторан, в «Арагви», папа заказал столик. Я тебя с родителями познакомлю официально, обсудим квартиру.
– Лена, – перебил он, чувствуя, как в груди всё сжимается. – Нам надо поговорить. Завтра.
– О чём? – насторожилась она. – Что-то случилось?
– Завтра. При встрече.
Он положил трубку и долго сидел на табуретке в коридоре, глядя на облупившуюся краску стены. Рядом, в кармане куртки, лежал пучок полыни, завернутый в тряпочку. Андрей достал его, понюхал. Горький, терпкий запах. Запах августа. Запах Кати. Запах, который не заглушить никаким городским шумом.
На следующий день он встретился с Леной в кафе «Мороженое» на улице Горького. Она была красивая, ухоженная, в модном импортном платье, с идеальной причёской, пахнущая французскими духами. Говорила о квартире, об аспирантуре, о свадьбе, которую планируют родители на майские праздники. А он смотрел на неё и видел другую. С платком на голове, с мозолями на руках, с серыми глазами, полными звёзд. Слышал другой голос – тихий, с деревенским говорком, который спрашивал: «А что такое метро?».
– Лена, – сказал он, когда она замолчала, допивая кофе. – Я не могу на тебе жениться.
Она замерла с чашкой у губ. Чашка чуть дрогнула.
– Что?
– Я не могу. Прости. Я встретил другую.
– Другую? – Лена побледнела, поставила чашку на блюдце с лёгким звоном. – Кто она? Я её знаю?
– Ты её не знаешь. Она… из деревни. Оттуда, где я был.
– Из деревни? – Лена расхохоталась, но смех был истерическим, с визгливыми нотками. – Ты шутишь? Какая-то колхозница, доярка? Андрей, опомнись! Что у вас могло быть? Месяц летней романтики, сенокос, романтика! Это пройдёт, как сенная лихорадка!
– Не пройдёт, – твёрдо сказал он, глядя ей в глаза. – Прости. Я не люблю тебя.
Он встал, положил на стол деньги за своё мороженое и вышел. А она осталась сидеть, сжимая салфетку, глядя ему вслед расширенными глазами.
На улице он вздохнул полной грудью. Было горько и легко одновременно.
******
Андрей писал Кате каждый день. Длинные письма, на десяти страницах, где рассказывал всё: как скучает, как думает о ней, как порвал с Леной, как решил, что после института поедет работать в сельскую школу, поближе к ней. Писал о городе, об институте, о том, что приедет зимой, обязательно приедет, как только будут каникулы.
Она не отвечала.
Прошла неделя, две, месяц. Он ходил на почту каждый день, спрашивал: нет ли письма для Королёва? Почтальонша, пожилая женщина, сочувственно качала головой: нет, милок, нет.
Он звонил на почту в Сосновку – междугородний переговорный пункт, очередь, шум, треск в трубке. Просил позвать Катю Кострову к телефону. Почтальонка, тамошняя, вздыхала в трубку:
– Нету её, милок. Не подходит. Сказала, чтоб не звонили больше. Не велела передавать ничего.
Он послал телеграмму: «Люблю. Жду. Приеду. Андрей».
Ответа не было.
А в конце сентября пришло письмо. Одно-единственное. Он узнал её почерк на конверте – корявый, старательный. Дрожащими руками вскрыл.
Коротко, на тетрадном листке в линейку:
«Андрей, здравствуй. Не пиши мне больше. Коля вернулся. Мы поженились. Так надо. Всё было правильно. Не ищи меня. Прощай. Катя».
Он перечитал письмо раз десять. Потом аккуратно сложил, спрятал в ящик стола. Вместе
с пучком полыни. Закурил, глядя в окно на серый городской дождь.
А что было в Сосновке после отъезда Андрея?
Коля вернулся через две недели после того, как уехали студенты. Дембельнулся досрочно – мать написала, что тяжело болеет, при смерти. Приехал, красивый, в солдатской форме, с медалью «За отличие в службе» на груди, с армейским ремнём, с подарками – маме платок, Кате духи «Красная Москва», которые купил в военторге.
Пришёл к Кате с цветами – с астрами из своего палисадника. Она встретила его на пороге. Смотрела и не узнавала. Чужой человек. Который был женихом. Которого ждала два года. А теперь – чужой. Совсем чужой.
– Катя! – он хотел обнять её, прижать к себе.
Она отшатнулась, прижалась спиной к дверному косяку.
– Коля… погоди…
Он всё понял сразу. По её глазам, по тому, как она опустила голову, как закусила губу. Опустил цветы.
– Кто? – спросил он тихо, но в голосе уже закипала злость. – Кто он, Катя? Говори.
– Никто, – ответила она. – Уехал. Студент городской, из тех, что помогали. Уехал, и всё.
– Любишь его? – спросил Коля, глядя в землю.
– Не знаю, – честно сказала она. – Знаю только, что не могу так сразу… с тобой. Прости, Коля. Прости, если сможешь.
Коля молчал долго. Потом развернулся и ушёл. Цветы бросил у крыльца. Ушёл в ночь, не оглядываясь.
Через неделю он вернулся. Пьяный в стельку, злой, с двумя дружками такими же пьяными. Стучал кулаками в дверь, кричал на всю деревню:
– Катя! Выходи! Ты моя невеста! А ты с каким-то студентом?! Выходи, сука, поговорим!
Мать Кати, испугалась, заперла дверь на засов. Катя сидела в темноте, в углу, прижимая к груди высохший пучок полыни, который всё хранила, и плакала молча, чтоб мать не слышала.
Коля ушёл только под утро, когда его дружки утащили. А через месяц пришёл трезвый, с родителями. Сидели за столом, пили чай, говорили по-хорошему.
– Выходи за него, Катя, – уговаривала мать. – Парень хороший, работящий, не пьющий (это он тогда не пил, а после армии запил – от обиды). Хозяйство своё. Любит он тебя. А тот – городской, уехал, и нет его. Что ты ждёшь? Письма? Не напишет он. Забудет.
– Напишет, – тихо сказала Катя. – Он обещал.
– Обещал… – мать вздохнула. – Мало ли кто что обещает. А жить с кем будешь? С обещаниями?
Катя молчала.
А потом пришло письмо от Андрея. То самое, первое, с признаниями. Она прочитала, заплакала, спрятала в сундук. И никому не сказала. Потом пришло ещё, и ещё, и телеграмма. Она не отвечала. Рвала письма, но одно, самое первое, оставила. И пучок полыни.
А потом вернулся Коля. Пришёл, сказал: «Катя, прости меня за ту ночь. Пьяный был, дурак. Давай начнём сначала. Я люблю тебя. Выходи за меня».
И она согласилась. Потому что мать болела, потому что хозяйство, потому что все говорят – пора, потому что жизнь идёт, и ждать неизвестно чего – глупо. Сыграли свадьбу .Гуляла вся деревня. Катя пила самогон и улыбалась, а в глазах была пустота.
Ночью, когда Коля уснул пьяный (опять пьяный), она вышла на крыльцо, села на ступеньки и долго смотрела на звёзды. Там, далеко, за лесами, за полями, был город, где жил Андрей. Где она никогда не будет. И он никогда не будет здесь. И нет ничего. Только полынь горькая.
В июне 1975 года в Сосновку пришло письмо. На имя Катерины Петровой (по мужу – Петрова, бывшая Кострова). Катя получила его на почте, куда зашла за солью. Узнала почерк. Сердце упало и забилось где-то в горле.
Дома, спрятавшись в сарае, она разорвала конверт дрожащими руками. Письмо было короткое, но тёплое.
«Катя, здравствуй. Не знаю, прочитаешь ли ты это письмо, но я должен написать. Я уезжаю. Получил распределение – на Дальний Восток, в маленький посёлок, учителем русского и литературы. На три года. Может, останусь там. Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знала: я никогда тебя не забуду. Ты – лучшее, что было в моей жизни. Ты научила меня главному – что есть настоящая жизнь, настоящая любовь. Будь счастлива. Я всегда буду помнить наш август. Андрей».
Она перечитала, прижала листок к груди, потом к губам. По щекам текли слёзы. Она плакала долго, пока не зашла Зорька и не ткнулась влажным носом в плечо.
Потом она встала, вытерла слёзы, спрятала письмо в сундук, под старые фотографии и засохший пучок полыни. К письму Андрея добавилось это.
Коля вошёл в избу, гремя ведром, крикнул с порога:
– Катя! Чего сидишь? Корова не доена, а ты тут прохлаждаешься! Иди работай!
– Иду, – ответила Катя, поправила платок и вышла во двор.
Солнце клонилось к закату, пахло нагретой травой и коровами. Всё как всегда. Всё как всегда. Только в груди ныло, ныло, не проходило.
Август 1985 года.
Поезд «Тамбов – Москва» мерно стучал колёсами на стыках. В плацкартном вагоне, на нижней полке у окна, сидел мужчина лет тридцати с небольшим, в очках, с усталыми, но добрыми глазами, в простой рубашке и потёртых джинсах. Учитель из далёкого дальневосточного посёлка, приехал в отпуск на родину, в Тамбов, навестить мать. А теперь, на обратном пути, решил сделать крюк – сойти на полустанке, где когда-то, одиннадцать лет назад, они выходили из автобуса. Съездить в Сосновку. Просто так. Посмотреть.
Андрей (это был он) сошёл на полустанке. Платформа заросла травой, скамейка покосилась. Вокзальчик – маленький, деревянный, краска облупилась. Он пошёл по просёлку пешком. Километра три, не больше.
Деревня почти не изменилась. Те же дома, та же река, те же луга за рекой. Только народ постарел, да молодёжь, видно, разъехалась – на улице ни души, только куры копаются в пыли да собака брешет лениво.
Он дошёл до Катиного дома. Дом стоял заколоченный – ставни закрыты, калитка висела на одной петле, во дворе крапива по пояс. Сердце сжалось.
– А нету их, – раздался старческий голос.
Он обернулся. У соседнего забора стояла старуха, опираясь на палку. Он узнал её – баба Маня, только очень постаревшая, ссохшаяся, сморщенная, как печёное яблоко.
– Баб Мань, – обрадовался он. – Здравствуйте. Это я, Андрей, студент, одиннадцать лет назад приезжал, сено косил. Помните?
Бабка Маня прищурилась, вгляделась.
– О, – сказала она. – Помню. Как не помнить. Королёв, кажись? Ты к Кате, что ли?
– К ней, – кивнул он. – А где она?
– Нету. Уехали. Года три как. Коля спился в доску, умер. А Катя с детьми подалась в город, в Рассказово, на фабрику текстильную устроилась. Там работа, общежитие дали. Говорят, живёт.
– Дети? – переспросил Андрей, чувствуя, как что-то обрывается внутри. – У неё дети?
– А как же, – кивнула бабка Маня. – Двое. Дочка и сын. Дочка-то светленькая, вся в неё, красавица. А сын чернявый, в отца, в Кольку. – Она помолчала. – Только девчонка та… не Колькина, видать. Люди говорят, на того студента похожа. На тебя, значит.
Андрей замер. Сердце заколотилось, как сумасшедшее.
– Сколько ей?
– Да лет десять, поди. Она как раз родилась в мае следующего года....
Андрей прислонился к забору. В голове шумело. Дочь. У него есть дочь. Светленькая, похожая на него.
– А где… где они в Рассказове? – спросил он хрипло. – Адрес знаете?
– Адреса не знаю, – покачала головой бабка Маня. – Но фабрика там одна, текстильная. «Ракета» называется, кажись. Спросишь, может, найдешь...
Он поблагодарил, сунул старухе деньги (она отказывалась, но он заставил взять) и почти побежал обратно на станцию. Нужно было успеть на поезд до Тамбова, а оттуда в Рассказово.
Он бежал, спотыкаясь, а в голове билась одна мысль: дочь. У него есть дочь. И она там, в Рассказове..И Катя. Она одна, с двумя детьми, после пьяницы мужа.
В Рассказово он приехал вечером. Нашёл фабрику – огромные корпуса, дымят трубы. Спросил у проходной, где общежитие для рабочих. Ему объяснили.
Общежитие – старое, обшарпанное здание в три этажа. Он поднялся на второй этаж, нашёл нужную комнату. Постучал.
Дверь открыла девочка лет десяти. Светленькая, с большими серыми глазами, точь-в-точь Катя, только волосы светлее и черты лица – его. Андрей замер, глядя на неё.
– Вам кого? – спросила девочка.
– Катю… Катерину… – выдохнул он.
Из комнаты донёсся голос, знакомый до боли, чуть хрипловатый, усталый:
– Маша, кто там?
На порог вышла Катя. В халате, с мокрыми после стирки руками, постаревшая, уставшая, но всё такая же родная. Увидела его – и замерла. Глаза её расширились, потом наполнились слезами.
– Андрей… – прошептала она. – Ты… как?
– Здравствуй, Катя, – сказал он. – Я искал тебя. И вот… нашёл.
Девочка смотрела на них, переводя взгляд с матери на незнакомого дядю.
– Мама, кто это? – спросила она.
Катя молчала, не в силах говорить. Андрей присел на корточки перед девочкой, взял её за руку.
– Я Андрей, – сказал он мягко. – Я… друг твоей мамы. Очень старый друг.
Он поднял глаза на Катю. Она плакала, прижав ладонь ко рту.
– Катя… – сказал он. – Я никуда больше не уеду. Если ты захочешь. Если вы захотите. Я всё эти годы тебя не забывал. Ни на день.
В комнате пахло чем-то знакомым, горьковатым. Он оглянулся – на подоконнике, в стакане, стоял пучок сухой полыни.
Он улыбнулся сквозь слёзы.
– Полынь, – сказал он. – Помнишь?
Она кивнула, шагнула к нему, и они обнялись прямо в дверях, прижимая к себе девочку, которая всё ещё не понимала, но чувствовала: происходит что-то важное.
За окном садилось солнце, и пахло августом.
Конец