Алина Ветрова сидит на краю стула, стараясь не прислоняться к спинке. Стул неудобный, полированный, из тех, что ставят для посетителей, чтобы не расслаблялись. Ей холодно: тонкие чулки, осеннее пальто, которое в этом промозглом ноябре совсем не греет. Но она не позволяет себе зябко повести плечами – держит спину прямо, как учила мать: «Ты ленинградка, Алина. Ленинградцы не горбятся».
В приёмной ещё трое. Парень в кирзовых сапогах и ладном пиджаке – видно, с Урала или из Сибири, руки крупные, в мозолях, хоть и отмытые добела. Девушка в яркой цыганской юбке, какую в Москве давно не носят, – наверное, из педагогического, едут поднимать культуру в сёла. Парень в очках с толстыми линзами, похожий на аспиранта, нервно листает блокнот.
Алина думает о Ленинграде. О маме, которая провожала её на Московском вокзале. Мама держалась молодцом, только губы подрагивали, когда она поправляла Алинин воротник: «Доченька, ты же могла остаться в аспирантуре. Твой диплом...»
«Мам, – перебила Алина тогда. – Я не могу в аспирантуре, когда там люди гибнут. Ты же знаешь про папу».
Мама отвернулась к окну вагона, и Алина увидела, как её плечи вздрагивают. Но она не заплакала. Мама вообще не плакала с тех пор, как пришла похоронка на отца.
Алина закрывает глаза и видит отца. Он приходит к ней во снах часто – в забойной робе, с чёрными от угольной пыли морщинками вокруг глаз. Он смеётся, сажает её на колени и говорит: «Линка, ты у меня умница. Только помни: самая главная техника безопасности – это голова на плечах. Не дай никому тобой командовать, если дело жизнью пахнет».
Из-за двери доносится приглушённый голос:
– Байкало-Амурская магистраль – это не просто стройка. Это судьба страны. Партия поручает комсомолу возглавить этот великий поход. Люди нужны там. Лучшие люди.
Алина сжимает в руках комсомольский билет. Красная книжечка греет ладонь.
Свердловск, общежитие завода «Уралмаш». Комната на четверых, но сейчас здесь только Глеб и его мать. Пахнет щами, которые мать принесла в кастрюльке, укутанной в газету, и машинным маслом – оно насквозь пропитало Глебовы руки, хоть отмывал три раза.
Глеб сидит за столом, покрытым клеёнкой в цветочек. Перед ним лист бумаги, авторучка «Союз». Он выводит корявым почерком: «Прошу направить меня на строительство Байкало-Амурской магистрали...»
Мать, Татьяна Петровна, хлопочет у тумбочки, собирает вещмешок. Движения у неё резкие, злые.
– Термос бери. Портянки запасные. Махорку? Ты же не куришь.
– Не курю, мам.
– А там все курят. Будешь как белая ворона.
– Переживу.
– Глебка, – она бросает мешок и садится напротив, смотрит на него в упор. У неё глаза усталые, с морщинками в углах. – Одумайся. Тут квартиру дадут. Вон, Петровы уже ордер получили. Прописка, работа, жизнь человеческая. А там – тайга, волки да комиссары.
Глеб откладывает ручку. Берёт мать за руку – её ладонь шершавая, в мелких трещинках, всю жизнь на заводе.
– Мам, я на Урале всю жизнь. Завод, общежитие, завод. А там – дорога. Настоящая. Через всю страну. Я поеду, построю, и люди поедут. Дети, внуки... Понимаешь?
– Дорогу, – мать качает головой. – А я? Я тут одна.
– Ты не одна. Вон, тётя Нюра рядом. И я вернусь. Обязательно вернусь. И не один, может.
Мать поднимает бровь:
– Это что ж, невесту там найдёшь? Говорят, девчонки со всего Союза едут. Культурные, городские...
Глеб улыбается, встаёт, обнимает её за плечи. Он крупный, медвежеватый, а она маленькая, сухонькая.
– Может, и найду. А если найду – привезу. Будешь внуков нянчить.
– Ох, Глебка, – мать вздыхает, но в глазах уже тепло. – Ну поехали. Благословлю.
Она лезет в сундук, достаёт маленькую иконку Казанской Божьей Матери, крестит его. Глеб, неверующий, но привыкший к материнской вере, склоняет голову.
За окном падает снег. Крупные хлопья медленно опускаются на заводские трубы. Где-то далеко на востоке лежит трасса, которой ещё нет. Но скоро будет.
****
Март 1975 года. Разъезд Звёздный. Здесь ещё не посёлок, даже не станция – просто точка на карте, где тайгу прорубили, чтобы ставить вагончики. Кругом лиственницы, чахлые, корявые, будто их скрутило морозом. Снег уже почти стаял, но земля не оттаяла – месиво из грязи и ледяной крошки.
Вертолёт Ми-8 идёт низко, почти задевая лопастями верхушки деревьев. В иллюминатор Алина видит просеку – широкую полосу вырубленного леса, уходящую за горизонт. Там, внизу, копошатся люди, ползают бульдозеры, дымят костры.
Вертолёт садится прямо на просеку. Винты ещё крутятся, а Алина уже открывает дверцу, прыгает в грязь. Холодная жижа тут же заливается в сапоги. Рядом – куча брёвен, штабель рельсов, палатки с печными трубами, из которых валит дым. Гул стоит неимоверный: тарахтят движки, визжат пилы, орут люди.
Мимо проносится самосвал, окатывая её водой из лужи. Алина отскакивает, но пальто всё равно забрызгано. Она стоит, сжимая ручку чемодана, и смотрит на это столпотворение. Сердце колотится: вот оно. Настоящее.
– Ветрова? – слышится сзади хриплый голос.
Оборачивается. Перед ней мужчина в ватнике, с прокуренными усами, в шапке-ушанке, сбитой на затылок. Лицо обветренное, глаза умные, насмешливые.
– Дорохов, начальник участка. А ты, я смотрё, из институтских? – он оглядывает её пальто и сапожки – Деточка, ты хоть знаешь, куда приехала?
– Знаю, товарищ Дорохов. БАМ, сто пятый километр, участок насыпи. Инженер по технике безопасности Алина Ветрова, – чеканит она, протягивая руку.
Дорохов пожимает – ладонь у него широкая, тёплая, сильная.
– Ну-ну. Пошли, покажу твой «фронт работ». Чемодан тут оставь, никто не тронет. У нас тут, знаешь, какой закон? Чужого не тронь, а то самого тронут.
Они идут по насыпи. Грязь хлюпает под ногами. Алина смотрит по сторонам и видит не просто стройку – она видит людей. Уставших, злых, азартных. Парни таскают носилки с грунтом – носят не мешками, а лотками, по двое, перекрикиваются. Девчонки в телогрейках крутятся у лебёдок. Где-то играет транзистор ...
Вдруг Дорохов останавливается, кивает вперёд:
– А вот и наш ударник. Бригада Кораблева.
Алина смотрит. На насыпи, без рубахи, в одной тельняшке, стоит парень. Мокрый от пота, плечи широкие, руки в ссадинах. Он кричит, перекрывая шум:
– Давай, Семёныч, жми! Нам план горит! Ещё два самосвала – и шабаш!
– Кораблев! – окликает Дорохов.
Парень оборачивается. Ловким движением спрыгивает с насыпи, подходит. Ростом выше Алины на голову, глаза светлые, насмешливые.
– Ильич! Ну что, когда технику новую дадут? А то мои ребята скоро лопаты сотрут в порошок.
– Дадут, Кораблев. Познакомься. Твой новый инженер по технике безопасности.
Глеб смотрит на Алину. Взгляд скользит по её пальто (чистое, городское, с пуговицами), по сапожкам (тонкая кожа, каблук), по планшетке. Усмехается:
– Ого. Девушка, вы точно по адресу? У нас тут баня по субботам, а не в будни. Или вы к нам в контору секретаршей?
Алина сжимает зубы.
– Я по технике безопасности, Кораблев. Буду следить за соблюдением норм на твоём участке.
– А-а, – Глеб тянет, усмехаясь шире. – Ну, добро пожаловать в тыл. С бумажками посидите, отчёты напишете. А мы тут делом займёмся.
Он разворачивается и уходит, даже не пожав руки. Алина смотрит ему вслед. Дорохов крякает, достаёт папиросу.
– С характером парень. Бригадир. Ты на него не серчай. Он план любой ценой тянет. Орден нюхом чует. С его бригадой мы уже два месяца в передовиках.
– Я не за орденами приехала, – тихо говорит Алина. – Вы вчера взрывника схоронили?
Дорохов мрачнеет. Кивает на холмик у обочины, где свежие венки из еловых веток, присыпанные снегом.
– Петровича. Сорок лет мужику было. Жена, двое детей.
– Отчего погиб?
– Детонатор раньше времени сработал. Нарушили технологию. Торопились.
– Вот поэтому я здесь, – Алина поправляет планшетку. – Покажите моё место.
*****
Апрель. Прорабская – большой брезентовый шатёр с печкой-буржуйкой. Внутри накурено, пахнет махоркой, мокрыми портянками и крепким чаем. На стенах – графики, лозунги...
Сидит Дорохов, Глеб, ещё несколько бригадиров. Алина стоит у входа, держа в руках журнал предписаний.
– Значит так, – Дорохов стучит карандашом по карте. – На этой неделе план – триста метров насыпи. Участок скальный, придётся взрывать. Кораблев, твои где?
– Готовы, Ильич, – Глеб встаёт. – Люди на месте, взрывчатку получили.
– Подождите, – Алина выходит вперёд. – Вчера я проверяла склад. Взрывчатка хранится с нарушениями. Ящики штабелями, проходы завалены. И у людей нет защитных очков при шлифовке.
Глеб оборачивается к ней:
– Опять ты? Ветрова, мы каждый день одно и то же слушаем. У людей нормы, им премию дадут, а ты с очками лезешь.
– Эти очки – чьи-то глаза, – Алина смотрит на него в упор. – Вчера твой Касым точил рельс без очков. Искры в лицо летели. Если бы я не подошла, он бы сейчас в лазарете лежал.
– Касым парень молодой, научится.
– Научится, когда ослепнет? – Алина повышает голос. – Я требую остановить работы до устранения нарушений.
Дорохов вздыхает, трёт переносицу.
– Ветрова, ну нельзя останавливать. Москва давит. Давай так: очки выдадим сегодня же. Со складом разберутся. А работы пусть идут.
Алина хочет возразить, но видит: Дорохов устал, ему не до споров. Кивает:
– Хорошо. Но проверю лично.
****
День. Солнце пробивается сквозь облака, тайга пахнет прелью и хвоей. Участок шлифовки – длинный ряд рельсов, уложенных на козлы. Искры летят фонтанами, сверкают на солнце.
Касым, молодой парнишка лет девятнадцати, тощий, длиннорукий, в одной телогрейке, работает без очков. Щурится, отворачивает лицо, но искры всё равно летят.
Алина подходит, встаёт рядом.
– Касым, а где очки?
Касым вздрагивает, выключает шлифмашинку.
– А, Алина Павловна... Да Глеб Егорыч сказал, что пока без очков, потому что они запотевают и работать мешают. Мы быстро, мы аккуратно.
– Глупости, – Алина достаёт из планшетки свои запасные очки, протягивает. – Надень.
Касым мнётся.
– Да ну, они ж неудобные...
– Надень, я сказала.
Касым надевает. Очки действительно большие, сидят криво, но искры теперь отскакивают от стёкол.
– Спасибо, Алина Павловна...
– Не за что. И Глебу Егорычу передай: я проверю всех. Без очков – остановлю работу.
****
Вечер. Костёр в центре посёлка – место, где греются, курят, пьют чай. Вокруг сидят бригадные: Касым, дядька Семёныч (лет пятидесяти, с седыми усами), молоденькая сварщица Зинка.
Глеб сидит на чурбаке, хлебает чай из кружки. Алина стоит в очереди с миской – сегодня на ужин гречка с тушёнкой.
– Слышь, парни, – Глеб громко, чтобы она слышала. – А у нас теперь мамочка в бригаде. За каждой лопатой следит. Чуть что – сразу предписание.
Зинка хихикает. Семёныч кашляет в усы. Алина делает вид, что не слышит, но ложка в её руке замирает.
Касым шепчет Глебу:
– Глеб Егорыч, ну зачем вы так? Она ж добрая. Мне очки дала свои.
– Добрая, – Глеб усмехается. – Доброта на стройке – последнее дело. Тут характер нужен.
Алина садится в стороне, на корточки, ест молча. Глеб косится на неё: худенькая, плечи острые, пальцы сжимают ложку. Что-то ёкает внутри, но он гонит это чувство прочь.
****
Ночь. В вагончике-конторе Алина при свете керосиновой лампы пишет отчёты. За стенами воет ветер, где-то лают собаки. Руки замёрзли – печка прогорела, а новую порцию дров лень тащить.
Стук в дверь.
– Войдите.
Входит Касым. Робко переминается с ноги на ногу.
– Алина Павловна... это... Глеб Егорыч велел передать.
Ставит на стол кружку – горячий чай, накрытый куском хлеба с салом.
– Спасибо, – Алина удивлена. – Скажи спасибо.
Касым стоит, мнётся.
– Вы это... не думайте. Он злой только снаружи. Самый справедливый бригадир. Его все уважают. Он, когда мой отец запил, меня к себе взял, научил всему. Деньги на книжку мне откладывает, чтоб домой отправить. Вам бы с ним подружиться.
– Иди, Касым, – мягко говорит Алина. – Поздно уже. И спасибо за чай.
Касым уходит. Алина смотрит на кружку. От чая идёт пар, пахнет мятой. Она греет руки о горячие стенки и впервые за долгое время улыбается.
****
Белая ночь. Небо цвета спелой вишни, солнце только спряталось за горизонт, но светло как днём. Тайга молчит, только где-то ухает филин.
Алина стоит у окошка телеграфа – дощатой будки с табличкой «Почта-телеграф». Пишет бланк: «Мама, у меня всё хорошо. Целую. Алина».
Рядом возникает Глеб. Тоже с бланком.
– Матери, – говорит он, заметив её взгляд. – Деньги отправляю. Каждый месяц.
– Я бы отцу отправляла, если бы он жив был, – тихо отвечает Алина.
Глеб убирает бумажник. Повисает пауза. Потом он говорит:
– Слушай, Ветрова. Я понять хочу. Тебе что тут, не нравится? Люди дело делают, страну поднимают. А ты как бельмо на глазу – всё тормозишь, всё проверяешь.
– Я жизни спасаю, Кораблев.
– От судьбы не уйдешь.
– От дурости – можно, – Алина поворачивается к нему. – Ты знаешь, сколько на стройках гибнет? Я статистику вела. Цифры как на войне.
Глеб криво усмехается:
– А ты на войне была?
– Нет..Но мой отец погиб...Под завалом. Потому что начальник смены решил сэкономить на креплениях. Понял?
Глеб смотрит на неё по-новому. Впервые без вызова.
– Понял, – тихо говорит он. – Прости.
Ветер треплет её короткие волосы. Она прячет взгляд.
– Ты иди, Кораблев. Поздно.
Он уходит, но у порога оборачивается:
– Слушай, может, чаю? У меня в вагончике самовар есть. Трофейный. Говорят, ещё с войны.
– Не могу. Отчёты.
– Ну как знаешь.
Он уходит. Алина смотрит ему вслед. В груди странное тепло.
*****
Начало июня. В прорабской душно. За стеной тайга, но сюда доносится только гул моторов. Дорохов стучит карандашом по карте.
– Кораблев, участок сто пятый. Болото. Надо отсыпать за две недели. Сроки горят. Москва лично звонила.
Глеб встаёт:
– Сделаем, Ильич. Люди готовы.
– Нет, – Алина поднимает руку. – Там плавун. Я смотрела геологию. Грунт должен отстояться минимум месяц. Нужна повторная разведка.
– Некогда, Ветрова, – Дорохов морщится. – Партия сказала: надо.
– Комсомол ответил: есть! – Глеб ухмыляется.
– Я запрещаю, – Алина встаёт. – Это угроза жизни.
– Ты запрещаешь? – Глеб подходит к ней. – Ты кто? Инженер по бумажкам? А я отвечаю за план. Мы и так отстаём.
– Хватит! – Дорохов стучит кулаком. – Кораблев, делай. Ветрова, контроль усиль. Но чтобы без жертв. Всё.
*****
Воскресенье. Утро. Солнце уже припекает, комары тучами. Глеб выводит бригаду на болото. Самосвалы, бульдозеры, люди с лопатами.
Касым подбегает к Алине, запыхавшийся:
– Алина Павловна, там Глеб Егорыч технику погнал на насыпь! А земля ходуном ходит!
Алина хватает куртку:
– Где он?
– На участке, у поворота!
Она бежит к гаражу. Там стоит старенький бульдозер. Ключи? Есть, в кабине. Заводит с полпинка – учили в институте на практике. Газ, рычаги – и бульдозер, лязгая гусеницами, выезжает на трассу.
****
Насыпь. Широкое полотно, насыпанное поверх болота. Грунт влажный, кое-где проступает вода. По насыпи один за другим идут самосвалы.
Глеб стоит на краю, машет рукой:
– Давай, Семёныч, следующий!
Вдруг из-за поворота вылетает бульдозер Алины и встаёт поперёк дороги, преграждая путь первому самосвалу. Самосвал визжит тормозами, останавливается в метре от гусениц.
Глеб в ярости подбегает:
– Ты с ума сошла?! Убери технику!
Алина высовывается из кабины:
– Не уберу! Грунт поплывёт! Ты что, не видишь? Вон там уже вода стоит!
Глеб смотрит – действительно, внизу между колёс самосвала проступает бурая жижа.
– Вижу! Но если мы сейчас не начнём, мы никогда не начнём! Бригада, поехали!
Он запрыгнул в бульдозер ,отъехал в сторону.Самосвалы объезжают препятствие, въезжают на насыпь.
****
Первый прошёл. Второй. Третий. Глеб с победой смотрит на Алину, которая вылезла из кабины и стоит, вцепившись в борт.
Четвёртый самосвал, перегруженный щебнем, медленно въезжает в центр насыпи. Раздаётся чавкающий звук – негромкий, но отчётливый. Земля под машиной оседает. Медленно, как в страшном сне.
– Назад! – орёт Глеб.
Поздно. Два самосвала уже кренятся, люди прыгают из кабин. Один «Урал» уходит в жижу по кабину. Из кабины не выбрался Касым – дверь заклинило.
– Касым! – Глеб бросается к тонущей машине, вязнет в ледяной жиже по пояс. Силы не равны – его засасывает.
– Трос! Трос давайте! – кричит кто-то на берегу.
Но трос остался в гараже.
И тут Глеб видит Алину. Она уже обвязалась тросом (свой бульдозерный, успела смотать) и ползёт по хлипкому настилу из досок к кабине.
– Алина, назад! – орёт Глеб.
Она не слышит. Она бьёт ногами по воде, добирается до кабины, ломиком выбивает стекло. Оттуда хлещет вода. Она сует руку внутрь, хватает Касыма за воротник. Тот в истерике, барахтается, тянет её вниз.
– Не дергайся, дурак! – кричит Алина.
В это время мужики вытянули Глеба,он был ближе к берегу...
*****
Глеб и мужики на берегу тянут трос. Адское напряжение. Жижа не отпускает. Руки скользят, трос режет ладони.
– Ещё! – орёт Глеб. – Взяли!
Рывок. Ещё рывок. И они вытаскивают сначала Алину, потом Касыма.
Оба грязные, мокрые, дрожат. Касыма закутывают в тулуп, уводят. Алина пытается встать, но ноги не слушаются.
Рядом садится Глеб. Он дрожит не от холода.
– Зачем? – тихо спрашивает.
– Что?
– Зачем полезла? Он же чужой тебе.
– Он твой. Из твоей бригады.
Глеб молчит. Потом достаёт флягу, протягивает ей:
– Выпей. Согрейся.
Алина пьёт. Водка обжигает горло, по телу разливается тепло.
Глеб смотрит на неё. Лицо в грязи, волосы слиплись, губы синие. Для него она сейчас красивее всех.
– Ты это... прости меня, – выдавливает он. – Дурак я.
– Дурак, – Алина вдруг улыбается. – Но смелый. За это и любят.
Глеб замирает:
– Кто? Любит?
Алина отводит взгляд:
– Никто. Язык мой – враг мой. Помоги встать.
Он помогает. Она прижимается к нему на секунду, греясь. Он обнимает её, вдруг понимая, что не хочет отпускать.
– Алина...
– Молчи, Кораблев. Работу надо разбирать. Докладную писать.
– Не пиши, – просит он. – Я сам Дорохову всё скажу. Виноват.
– Скажешь. Завтра. А сегодня – греться. Пошли чай пить. С твоим трофейным самоваром.
Они идут к его вагончику. Белая ночь освещает тайгу, на горизонте догорает заря. Где-то поёт птица.
Продолжение следует ...