Телефонный звонок разрезал тишину, как скальпель. Дежурный. Голос напряженный, с той специфической ноткой, которая у опытных ментов означает: у нас проблемы, и эти проблемы сейчас станут твоими.
— Товарищ полковник, тут звонок, межгород. Родители. Истерика, но данные дают четкие. Девочка пропала. Вчера уехала на свидание, и все, тишина. Телефон выключен.
Я поморщился. Желудок сжался в тугой узел. Воскресные потеряшки – это классика. Обычно сценарий один – загуляла, села батарейка, проспалась у подруги или кавалера, к вечеру объявится. Мы называем это «блуждающий биоматериал». Тратить на это оперативный ресурс – непозволительная роскошь.
— Пусть пишут заявление по месту жительства, — буркнул я, чувствуя, как раздражение начинает закипать в грудной клетке. — Три дня все дела. Не маленькая? Восемнадцать лет есть?
— Есть восемнадцать, — дежурный замялся. — Но там другое. Родители говорят, она домашняя. В Москву учиться приехала, каждый шаг докладывала. А тут поехала на встречу с парнем с сайта знакомств и пропала. Они знают имя, знают место встречи. Метро «Коньково». Имя парня — Михаил.
Я потер переносицу. Слово «Коньково» царапнуло слух.
— Это моя земля. Мой сектор ответственности. Если девчонка действительно домашняя и связь оборвалась резко, это плохо. Это пахнет не загулом, а сто пятой статьей Уголовного кодекса. Убийство. Данные мне на стол. Живо! — скомандовал я и бросил трубку.
Через пять минут передо мной лежал листок с вводными. Юлия Соломатина, восемнадцать лет, фотография с ксерокопией паспорта смотрела на меня доверчивыми, широко распахнутыми глазами. Слишком чистое, слишком светлое лицо для этого города. Такие здесь долго не живут, если не отращивают зубы. Или если им не повезет встретить такого, как я, раньше, чем такого, как этот Михаил.
Я набрал номер оперативника из своей группы.
— Подъем! Есть работа! Нужен биллинг по номеру! — Я продиктовал цифры Юлии Соломатиной. — И пробей мне все контакты некоего Михаила. Возраст примерно двадцать–двадцать пять лет, район Коньково, улица Островитянова или рядом. Сайт знакомств, анкета, все дерьмо, что сможешь вытащить.
— Выходной же, — вяло огрызнулся голос в трубке.
— Для трупов выходных нет, — отрезал я. — Работай.
Пока опергруппа раскачивалась, я сам набрал родителей Юлии. Говорить с родственниками — это как вскрывать гнойник без наркоза. Нужно быть жестким, чтобы получить информацию, а не поток слез. Трубку снял отец. Голос дрожал, но он держался.
— Слушаю вас.
— Следователь Следственного комитета, — представился я, намеренно понижая тембр, добавляя в голос металла. — Это дисциплинирует. Мне нужно все. Во сколько ушла? Что говорила? Как звали парня? Точно, без эмоций.
Отец Юлии Соломатиной оказался молодцом. Он четко, по-военному, выдал расклад. Тридцать первого января, около семнадцати часов, Юлия поехала навстречу. Парень с сайта знакомств. Зовут Михаил. Договорились встретиться у метро «Коньково». Последнее сообщение от нее было, что они встретились. Потом тишина.
— Мы звоним ей с вечера, — добавил отец, и я услышал, как он сглатывает комок в горле. — Телефон недоступен. Она никогда, слышите, никогда не выключает телефон.
— Я вас услышал, — сухо произнес я. — Ждите. Мы работаем.
Я положил трубку. Внутри заработал тот самый механизм, который я называю «гончий» — чувство охоты. Адреналин начал вытеснять усталость, обостряя зрение и слух. Мир вокруг перестал быть серым пятном и распался на четкие сегменты — факты, версии, улики.
Через час перезвонил оперативник.
— Нашел. Михаил Тихонов, двадцать два года. Проживает улица Островитянова. Сотрудник ЧОПа. В базах чист, приводов не было. Но есть нюанс.
— Какой?
Я уже натягивал куртку, зажимая телефон плечом.
— Биллинг телефона Соломатиной. Последняя фиксация сигнала вчера, тридцать первого января, в восемнадцать часов сорок минут. Базовая станция покрывает как раз дом Тихонова на Островитянова. После этого аппарат выключен.
— А его телефон? — спросил я, выходя в коридор.
— А его телефон активен. Вчера вечером был дома. Ночью движение в сторону области, потом вернулся.
Внутри меня что-то щелкнуло. Пазл начал складываться, и картинка мне не нравилась. Движение ночью в область после исчезновения девушки – это классический маркер вывоза. Тело, улики, одежда.
— Собирай группу, — приказал я. — Едем на Островитянова. Нужно изъять видео с камер подъезда. Если она вошла и не вышла, мы его берем.
Дорога до Юго-Запада заняла сорок минут. Я вел машину агрессивно, подрезая воскресных водителей. В голове крутилась одна мысль – «Только бы успеть». Хотя опыт подсказывал, успеть спасти уже вряд ли получится. Речь шла о том, чтобы успеть взять его теплым, пока он не замел следы окончательно. Двадцать два года. Чоповец. Что это за тип? Скорее всего, примитивный, с раздутым эго и низким интеллектом. Такие считают, что форма охранника дает им власть. Опасный психотип, непредсказуемый в своей тупости.
Мы встретились с участковым у подъезда дома на улице Островитянова. Участковый, грузный майор с одутловатым лицом, явно был не в восторге от нашего визита.
— Что у вас тут особо важное? — буркнул он, пожимая мне руку вялой потной ладонью. — Девка загуляла, а вы кипиш подняли.
Я посмотрел на него так, как смотрел на таракана, ползущего по обеденному столу.
— У меня тут, возможно, сто пятая, майор, — процедил я сквозь зубы. — И если ты сейчас не организуешь мне доступ к серверной с камерами, я устрою тебе такую проверку служебного соответствия, что ты до пенсии будешь шлагбаум в Мытищах поднимать!
Майор поперхнулся воздухом, его лицо пошло красными пятнами. Он молча развернулся и повел нас в диспетчерскую.
В тесной коморке консьержа пахло жареной картошкой и старым тряпьем. Мониторы мерцали, показывая серые картинки подъездной жизни.
— Мне нужна запись за тридцать первое января, — сказал я технику, молодому парню в очках. — Начиная с семнадцати часов. Вход в подъезд.
Техник застучал клавишами. На экране замелькали цифры времени. Семнадцать тридцать, семнадцать сорок, семнадцать пятьдесят.
— Стоп! — рявкнул я.
На зернистом изображении появились две фигуры. Девушка. Юлия Соломатина. Я узнал ее сразу, даже в этом шакальем качестве записи. Светлая куртка, сумка через плечо. Она шла легко, немного нервно оглядываясь, живая. Рядом с ней шел парень, Михаил Тихонов. Высокий, плотный, обычный парень с района, руки в карманах, плечи чуть сутулы. Он открыл перед ней дверь, пропуская вперед. Жест вежливости, паучья вежливость.
— Время? — спросил я.
— Семнадцать часов пятьдесят три минуты, — ответил техник.
Я смотрел на экран, чувствуя, как холод расползается по спине. Она вошла. Сама. Своими ногами. В ловушку.
— Теперь мотай вперед, — скомандовал я. — Ищем выход. До текущего момента.
Техник ускорил воспроизведение. Люди входили и выходили, жильцы с собаками, доставщики пиццы, подростки, часы на экране тикали, отсчитывая время жизни Юлии или время ее отсутствия. Восемнадцать ноль-ноль, девятнадцать ноль-ноль, двадцать ноль-ноль, двадцать один ноль-ноль. Юлии Соломатиной не было. Она не выходила.
— Стоп, — снова сказал я, когда таймер перевалил за полночь. — Назад. Двадцать два часа тридцать минут. Что это?
На экране снова появилось движение. Дверь подъезда открылась. Вышел Михаил Тихонов. Но не один. С ним была женщина, пожилая, в бесформенном пуховике. Лицо скрыто капюшоном, но походка тяжелая, властная. Мать. Ирина Тихонова. Они тащили сумки. Большие клетчатые хозяйственные баулы. Такие, в которых челноки в девяностые возили шмотки из Турции. Но эти баулы выглядели иначе. Они были набиты плотно, тяжело. Тихонов нес один, мать помогала ему со вторым.
Я впился взглядом в экран, мозг мгновенно просчитывал физику, объем баула, примерный вес по напряжению мышц парня, по тому, как прогибается дно. Там не вещи, вещи так не провисают. Там что-то, что имеет костную структуру и массу около пятидесяти–шестидесяти килограммов.
— Подонки! — выдохнул я.
Слово вырвалось само, без эмоций, просто как констатация факта. Это был не загул, это было убийство. И они выносили ее по частям, или целиком, сложенную в позу эмбриона, прямо под камерами, уверенные в своей безнаказанности.
— Фиксируй время, — приказал я оперативнику. Голос мой стал сухим и ломким, как пересохшая ветка. — Двадцать два тридцать пять. Вынос тела.
— Думаешь, тело? — тихо спросил опер. Он тоже побледнел. — Даже для нас, привыкших к грязи, участие матери в утилизации трупа девушки, которую, вероятно, убил ее сын, — это перебор. Это за гранью понятий даже криминального мира.
— Я не думаю. Я знаю, — отрезал я. — Смотри, как они грузят это в машину. В багажник. Аккуратно, чтобы не испачкаться.
На экране мать и сын укладывали страшный груз в багажник неприметной иномарки. Мать поправила что-то, оглянулась по сторонам. Спокойно, деловито, как будто выносили старый ковер или мешки с мусором после ремонта. Этот жест, спокойный поворот головы Ирины Тихоновой, стал для меня спусковым крючком. Я почувствовал, как во рту появляется привкус металла. Это вкус ярости. Холодной, профессиональной ярости, которая делает следователя машиной для уничтожения.
— Все, кино закончилось. — Я резко выпрямился, чувствуя, как хрустнул сустав в колене. — Оформляем изъятие видео. Группу захвата к квартире. Тихонова и мать в розыск по ориентировке, если их нет дома. Но что-то мне подсказывает, что они вернулись. Мыть полы.
Я вышел из душной коморки на улицу. Холодный февральский воздух ударил в лицо, но не остудил. Наоборот, он обжег легкие. Я достал пачку сигарет, выбил одну. Руки не дрожали. Пальцы были твердыми, как сталь. Только рубец на ладони — память о порезе ножом при задержании десять лет назад — начал тупо ныть. Верная примета. Будет тяжело.
— Звони дежурному по городу, — бросил я оперу, который вышел следом. — Докладывай. У нас сто пятая, часть первая, возможно, вторая, групповое. Подозреваемые установлены. Начинаем операцию по задержанию.
Я посмотрел на окна многоэтажки. Где-то там, на одном из этажей, была квартира, ставшая склепом для восемнадцатилетней девочки. И там сейчас, возможно, сидели эти двое. Пили чай, обсуждали, как все прошло. Наивные идиоты. Они думали, что если сожгли или закопали тело, то все кончилось. Они не знали, что на их след уже встал волкодав. И я не остановлюсь, пока не выгрызу из них правду. Каждую каплю правды.
Телефон снова завибрировал. Родители.
— Алло, — ответил я. Теперь мой тон изменился. В нем не было раздражения, только ледяная сосредоточенность.
— Есть новости? — спросил отец Юлии.
Я на секунду прикрыл глаза. Сказать им сейчас? Нет. Пока нет тела, есть призрачный один на миллион шанс, что в сумках был действительно мусор. Я не имел права убивать их надежду раньше времени. Это непрофессионально.
— Мы проверяем адрес, — сказал я ровно. — Есть зацепки. Оставайтесь на связи.
Я сбросил вызов. Ложь во спасение? Нет. Это просто тактика. Эмоции родителей сейчас будут только мешать. Мне нужна была чистая голова.
— Пошли, — я дал знак оперативникам. — Работаем.
Мы двинулись к подъезду. Впереди была грязная тяжелая работа, взлом двери, запах страха, ложь в лицо и поиск следов смерти в квартире, которую наверняка вылизали до блеска. Но я был готов. Я жил ради таких моментов. Моментов, когда хаос можно взять за горло и прижать к стене.
— Все, — сказал я, поворачиваясь к участковому. Тот стоял бледный, вытирая пот со лба платком. — Это сто пятая. У нас есть труп, даже если мы его пока не нашли. И у нас есть убийцы.
— Санкцию прокурора надо, — заикнулся майор.
— Я тебе дам санкцию. — Я навис над ним, чувствуя, как раздуваются крылья носа. — У меня есть горячие следы. Есть основания полагать, что преступники могут уничтожить улики или скрыться.
Мы вышли из коморки. Вечерний двор на улице Островитянова выглядел мирно. Горели фонари, падал редкий снег. Обычная жизнь. Люди спешили домой, готовили ужин, смотрели телевизор. Никто не знал, что в одной из квартир над их головами несколько часов назад убили человека, а потом замывали кровь.
Я посмотрел на окна нужного этажа. Свет горел.
— Значит так, — я собрал группу. — Два опера, я, участковый, для массовки и понятых. Работаем жестко, но без стрельбы, если не будет явной угрозы. Тихонов — лось здоровый, может рвануть. Валить на пол сразу. С матерью аккуратнее, но глаз не спускать. Она там мозг, похоже.
Мы вошли в подъезд. Лифт гудел, поднимая нас на этаж. Этот звук, монотонный и вибрирующий, всегда напоминает мне звук таймера. Секунды до взрыва. На этаже было тихо. Обычная дверь. Не железный монстр из девяностых, а приличная, обитая дерматином. За ней тишина. Я приложил ухо к полотну. Ни звука. Но я чувствовал их присутствие. Знаете, как пахнет страх? Нет, не потом. Он пахнет электричеством, напряжением, которое висит в воздухе. А здесь пахло еще чем-то. Слабый, едва уловимый химический душок пробивался сквозь щели.
— Звони, — скомандовал я оперу.
Палец нажал на кнопку звонка. Мелодичная трель разрезала тишину. Секунда. Две. Три.
За дверью послышались шаги. Тяжелые, шлепающие. Кто-то подошел к глазку.
— Кто? — мужской голос, спокойный, немного ленивый.
— Полиция! Откройте! Проверка паспортного режима! — стандартная фраза, отработанная годами. Голос опера был скучающим.
Щелчок замка. Дверь начала открываться. Я не стал ждать приглашения. Как только щель стала достаточно широкой, я ударил по двери плечом, вкладывая в этот рывок всю массу своего тела и всю накопившуюся злость. Дверь распахнулась, сбив с ног того, кто стоял за ней.
— Всем стоять! Уголовный розыск! — рявкнул я, влетая в прихожую.
Михаил Тихонов лежал на полу, ошарашенно моргая. Он был в домашних трениках и майке. Здоровый, раскормленный боров. Он даже не успел понять, что произошло. Один из оперов мгновенно оказался на нем, заламывая руку за спину.
— Лежать, не дергаться!
— Вы чего? Вы чего творите? — заверещал Тихонов. Голос у него оказался высоким, визгливым, совсем не вяжущимся с его габаритами. — Мама!
Из комнаты вышла Ирина Тихонова. Она остановилась в дверном проеме. В руках у нее была тряпка, обычная половая тряпка. На ней был фартук. Вид совершенно домашний, если не считать глаз. Она посмотрела на нас, потом на сына, распластанного на полу, потом снова на меня. В ее взгляде не было испуга, в нем была досада, словно мы прервали ее за важным делом, например, за поклейкой обоев.
— Что здесь происходит? — спросила она ледяным тоном. — На каком основании вы врываетесь в частную собственность?
Я шагнул к ней, не обращая внимания на вопли Михаила, на котором защелкивались наручники.
— На основании статьи девяносто первой УПК РФ, — процедил я, глядя ей прямо в переносицу. — По подозрению в убийстве Юлии Соломатиной.
Ее лицо дрогнуло. Едва заметно. Уголок губ дернулся вниз, зрачки сузились. Она поняла. Она поняла, что мы знаем.
— Какой Юлии? — Она попыталась сыграть удивление, но фальшь резала слух, как пенопласт по стеклу. — Миша, кто это?
— Я не знаю, — выл Михаил с пола. — Мам, скажи им, я ничего не делал.
Я втянул носом воздух. В квартире стоял резкий удушливый запах. Смесь дешевого освежителя «Морской бриз» и хлорки. Так пахнет в общественных туалетах, которые только что помыли. Или в морге после санитарной обработки.
— Чистоплотные вы мои, — усмехнулся я, но улыбка вышла страшной. Я чувствовал, как кожа на лице натягивается от напряжения. — Хлоркой полы моем? В воскресенье вечером?
Я прошел в комнату. Идеальный порядок. Слишком идеальный. Паркет блестит. Ни пылинки. Ковер свернут и стоит в углу. Диван накрыт пледом.
— Где она? — Я повернулся к Тихонову, которого опер поднял с пола.
Михаил тряс головой, на губах выступила пена.
— Кто? Я не понимаю. Была тут одна, чай попили, и она ушла. Сама ушла. В шесть вечера. Мама — свидетель.
— Да, — твердо сказала Ирина Тихонова. Она положила тряпку на тумбочку. Руки у нее были красные, распаренные водой и химией. — Приходила девочка. Посидели, поговорили. Она уехала. Миша дома был весь вечер, мы убирались.
— Убирались, — повторил я. — И баулы выносили тоже в рамках уборки? В половине одиннадцатого ночи?
Тишина повисла в квартире, плотная, как вата. Ирина Тихонова замерла. Ее взгляд метнулся в сторону окна, потом вернулся ко мне.
— Это старые вещи, — сказала она. Голос стал тише, но уверенность не исчезла. — Хлам. Вывезли на дачу.
— На дачу, — кивнул я. Вернее, не кивнул, а сделал движение подбородком, фиксируя ее слова. — Отлично. Значит, вы нам сейчас покажете эту дачу и этот хлам. — Я подошел к ней вплотную. Она была ниже меня на голову, но стояла прямо, как оловянный солдатик. — Собирайтесь, Ирина Владимировна, поедем в отдел. Там поговорим про хлам, про чай и про то, как вы упаковывали восемнадцатилетнюю девочку в хозяйственные сумки.
— У вас нет доказательств, — прошептала она.
— У меня есть видео, — сказал я тихо, наклоняясь к ее лицу. — Я видел, как вы ее выносили. Я видел, как прогибалось дно сумки. Я видел все.
Она побледнела. Краска схлынула с лица мгновенно, оставив его серым, землистым. Маска благополучной матери треснула.
— Уводите, — скомандовал я операм, — в разные машины. Общаться запретить, телефоны изъять.
Опер подтолкнул Михаила к выходу. Тот шел, спотыкаясь, оглядываясь на мать щенячьим взглядом.
— Мама, — скулил он.
— Молчи, Миша, — резко сказала она. — Ничего не говори. Они ничего не докажут.
Я смотрел им вслед. Профессиональное чутье вопило: будет тяжело. Тела нет. Признания нет. Есть только косвенные улики и видео, на котором не видно содержимого сумок. Адвокаты вцепятся в это мертвой хваткой, скажут, выносили старые шубы и мясо из морозилки, и если мы не найдем тело, они могут соскочить.
Я остался в квартире с экспертом-криминалистом, который только что поднялся с чемоданчиком.
— Работай, Петрович, — сказал я ему. — Ищи все, каждую ворсинку. Они мыли пол, значит, смывали биологию. Ищи под плинтусами, в щелях паркета. Используй люминол. Эта квартира должна засиять, как новогодняя елка.
Криминалист молча открыл чемодан. Я подошел к окну. Внизу мигали синие маячки патрульных машин. Двух зверей посадили в клетки. Но охота не закончилась. Охота только перешла в следующую фазу. Теперь мне нужно было влезть к ним в головы и сломать их изнутри.
Я посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Не от страха, от перенапряжения. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Рубец на руке дернуло острой болью.
— Ты ответишь за все, — прошептал я, глядя на пустую улицу. — И ты, и твой выродок, я вам обещаю.
Телефон в кармане завибрировал.
— Да, — ответил я.
— Товарищ полковник, — голос дежурного. — Родители Соломатиной в отделе. Приехали. Плачут. Требуют новостей.
Я закрыл глаза. Вот оно. Самое трудное. Говорить с людьми, у которых только что украли жизнь, но они об этом еще не знают наверняка.
— Я еду, — сказал я. — Никого к ним не пускать. Я сам.
Я вышел из квартиры, оставив ее на растерзание экспертам. Дверь захлопнулась с тяжелым глухим стуком, как крышка гроба.
Допросная комната в нашем управлении — это место, где время течет иначе. Стены, выкрашенные в тоскливый казенный цвет, впитали в себя столько страха и лжи, что воздух здесь кажется плотным, как кисель. Я зашел внутрь, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Давление сто сорок на девяносто. Нормальное рабочее состояние.
За столом сидел Михаил Тихонов. С момента задержания прошло два часа. Спесь с него немного слетела, но страх еще не перерос в панику. Он сидел, сутулясь, спрятав руки между коленями. Типичная защитная поза.
Я сел напротив, положив перед собой чистый лист бумаги и ручку. Это старый трюк, чистый лист пугает больше, чем папка с делом. Неизвестность — главный враг подследственного.
— Ну, Михаил, — начал я тихо, не повышая голоса. — Давай поговорим как мужчины. Где Юлия?
Он поднял на меня взгляд. Глаза бегали, зрачки расширены. Адреналин. Но голос прозвучал на удивление ровно.
— Я же сказал, она ушла. Мы посидели, попили чаю, поговорили. Ей нужно было домой. Она оделась и ушла. В шесть вечера.
— В восемнадцать ноль-ноль, — уточнил я, записывая время на листе. Медленно, с нажимом. — И куда она пошла?
— К метро, к «Коньково». Я проводил ее до двери.
— До двери квартиры или до двери подъезда?
— До двери квартиры, — быстро ответил он. Слишком быстро.
Я откинулся на спинку стула. Внутри меня начал закипать холодный гнев. Он врал. Врал примитивно, заученно. Я видел эту ложь в микроспазмах его лицевых мышц, в том, как он облизывал пересохшие губы.
— Миша! — Я наклонился вперед, вторгаясь в его личное пространство. — Ты ведь понимаешь, что я знаю правду? Я видел камеры. Я видел, как она вошла. И я знаю, что она не вышла.
Его лицо дернулось, но он удержал маску.
— Может, вы просмотрели? — огрызнулся он. — Там народу много ходит. Она в куртке была, в шапке.
— Мы ничего не просмотрели, — отрезал я. — Зато мы видели другое. Как ты с мамой выносил тяжелые сумки ночью? Двадцать два тридцать пять. Что было в сумках, Миша?
— Вещи! — почти выкрикнул он. — Старый хлам. Мама решила порядок навести. Мы отвезли это на мусорку.
— На какую мусорку?
— Не помню. Где-то по дороге. В контейнер выкинули.
— В контейнер, — повторил я. — Значит так, ты сейчас пытаешься дать версию, что твоя мать, пожилая женщина, в ночь с субботы на воскресенье решила устроить генеральную уборку с выносом тяжестей?