Я представил эту картину. Здоровый лоб, привыкший получать все от мамочки, и хрупкая девчонка, которая поняла, что попала в ловушку.
— И что он сделал?
— Он... Он просто хотел ее успокоить, чтобы она замолчала, схватил за шею.
— Задушил, — констатировал я.
Она сделала движение головой, соглашаясь. Плечи ее опустились.
— Я пришла с работы. Дверь открыта. Миша сидит на полу, плачет, а она на диване. Не дышит.
— И вы решили не вызывать скорую, не звонить полицию. Вы решили ее убрать.
— Я испугалась. — Она посмотрела на меня безумными глазами. — За него испугалась. Он же ребенок, он не со зла. Я не могла отдать его вам.
В этом крике была вся суть ее уродливой любви. Любви, которая оправдывает смерть чужого ребенка ради спасения своего. Я почувствовал приступ тошноты. Мне хотелось выйти, проветрить помещение, но я должен был дожать.
— Что вы сделали дальше? — спросил я сухо.
— Мы... мы думали, что делать. Я сказала, надо вывезти. У нас были сумки. Мы ее упаковали.
— Упаковали? — Слово-то какое. Как чемодан в отпуск. — Вывезли в лес? В Гагаринский район?
— Да. Миша знал то место. Мы там когда-то проезжали. Там глухо.
— И что вы сделали с телом? — я задал главный вопрос, тот, от которого зависело все.
Она замолчала, опустила глаза. Ее руки снова начали дрожать.
— Мы... мы хотели, чтобы её не нашли. Никогда.
— Вы её сожгли, — сказал я утвердительно. — Мы нашли в паркете кусочек обгоревшей ткани.
— Да, — выдохнула она, едва слышно. — Облили бензином, разожгли костер.
Меня обдало холодом. Двадцать первый век. Москва. Образованные люди. Мать и сын стоят в ночном лесу и греются у костра, в котором горит тело восемнадцатилетней студентки.
— Долго жгли?
— Час. Может, полтора. Потом... Потом просто закидали снегом.
— Где именно? — Я пододвинул к ней карту. — Покажите место. Точно.
Она взяла ручку. Ее рука ходила ходуном, но она поставила крестик. Недалеко от трассы, поворот на деревню, потом в лес по просеке.
— Здесь, — сказала она. — Там поляна большая и старая береза сломанная.
Я забрал карту. Все. Признание получено. Место указано.
— Вы напишете явку с повинной! — сказал я, вставая. — Сейчас же. Подробно. Кто, как, во сколько. И про то, как вы помогали. Как держали сумку, как покупали бензин. Все.
Она посмотрела на меня тусклым, погасшим взглядом.
— А Миша? Вы обещали. Вы сказали, ему будет меньше.
— Суд решит, — отрезал я. — Но сотрудничество со следствием — это смягчающее обстоятельство. Пишите.
Я вышел из кабинета. В коридоре было тихо. Опер, дежуривший у двери, вопросительно поднял брови.
— Раскололась, — шепнул он.
— По полной, — я кивнул на дверь. — Дай ей бумагу и ручку, пусть пишет, и воды ей принеси, а я к сыну.
Я шел по коридору к кабинету, где сидел Михаил. Внутри меня была пустота. Никакого триумфа, никакой радости от профессиональной победы, только тяжелая свинцовая усталость и омерзение. Я думал о Юлии, о том, как она собиралась на свидание, красилась, выбирала одежду. Она искала любовь, а нашла двух чудовищ. Одно — инфантильное и агрессивное, другое — расчетливое и любящее до безумия.
Теперь мне предстояло самое мерзкое — зайти к этому ребенку и показать ему, что мамочка его сдала, чтобы он подтвердил показания, и мы могли закрепить доказательную базу.
Я остановился у кулера, налил стакан ледяной воды, выпил залпом. Зубы заломило от холода.
— Ничего, — сказал я себе. — Осталось немного. Лес, пепел и суд.
Я достал телефон. Нужно было звонить начальству, организовывать выезд в Смоленск. Нужны эксперты, лопаты, прожекторы. Ночь будет долгой. Но сначала Михаил.
Я открыл дверь кабинета, где сидел Тихонов. Он поднял голову. В его глазах была надежда. Он все еще верил, что мама все уладит, что она договорится, заплатит, придумает что-нибудь.
Я бросил на стол перед ним лист с показаниями матери. Не весь протокол, только первую страницу, где ее рукой было выведено: «Я, Тихонова Ирина Владимировна, хочу сообщить о совершенном преступлении».
— Читай, Миша, — сказал я. — Мама устала тебя защищать. Она рассказала все — про удушение, про вывоз тела, про костер.
Он схватил листок, его глаза бегали по строчкам, лицо начало меняться. Из розового оно стало серым, потом землистым. Губы затряслись.
— Она... она написала? — пролепетал он.
— Написала. — Я сел на край стола, нависая над ним. — Она выбрала себя, парень. Она не хочет сидеть за твое убийство двадцать лет. Она пойдет как пособник, получит свои три года и выйдет. А ты поедешь на строгий режим на полную катушку, если сейчас не начнешь говорить правду.
Он выронил листок. Слезы брызнули из его глаз. Это были слезы не раскаяния, а жалости к себе, обиды на предавшую его защитницу.
— Я расскажу, — закричал он, размазывая сопли по лицу. — Я всё расскажу. Это не я один. Она помогала. Она бензин поливала.
Я смотрел на него и чувствовал, как во мне закипает желание просто ударить его. Сильно. Чтобы выбить эту жалкую тряпку. Но я — следователь. Я — инструмент закона, а не мститель. Моё оружие — протокол.
— Садись, — сказал я ледяным тоном. — Бери ручку. Пиши. «Я, Тихонов Михаил...»
Охота закончилась. Михаил Тихонов писал долго. Ручка в его пальцах, привыкших к гантелям и смартфону, дрожала, оставляя на бумаге рваные пляшущие буквы. Я сидел напротив и смотрел, как на листе рождается его приговор. Он шмыгал носом, вытирал слезы рукавом, снова писал. Зрелище было жалкое. Передо мной сидел не хладнокровный убийца, а напуганный ребенок, который разбил мамину любимую вазу, только вместо вазы была жизнь человека.
— Я все. — Он отложил ручку и отодвинул листок, словно тот был заразным.
Я взял бумагу. «Явка с повинной». Текст был сумбурным, полным самооправданий. «Она начала кричать. Я просто хотел, чтобы она замолчала. Это вышло случайно». Классика. Никто никогда не пишет «Я убил, потому что мне захотелось власти, и я почувствовал безнаказанность». Все пишут про случайность.
— А дальше? — спросил я, постукивая пальцем по столу. — Про лес где?
— Там, — буркнул он. — На обороте.
Я перевернул лист. Здесь почерк стал ровнее. Видимо, описывать уничтожение тела ему было проще, чем самоубийство. Техническая часть. Погрузили. Купили канистру бензина на заправке. Нашли место. Развели костер.
— Хорошо. — Я убрал листок в папку. — Это начало. Но бумага — это просто бумага. Теперь нам нужно подтверждение на местности. Собирайся, Миша. Едем на экскурсию.
— Куда? — Он вжался в стул. — В лес? Ночью?
— Именно. Туда, где вы жарили шашлыки в тридцатиградусный мороз. Ты покажешь мне точное место, и если мы там ничего не найдем, я буду считать, что ты мне соврал, а это плохо скажется на твоем сроке.
Я вышел в коридор. Там уже ждал начальник следственного отдела.
— Готовность десять минут, — доложил я. — Нужен конвой, криминалисты, лопаты, сито для просеивания грунта, мощные фонари и генератор. Там темень, хоть глаз выколи. И термос с чаем. Будет холодно.
Сборы заняли полчаса. Я вышел на крыльцо управления. На улице стояла глубокая ночь. Мороз окреп, воздух звенел от холода. Термометр показывал минус двадцать. Идеальная погода для того, чтобы искать пепел.
Мы погрузились в машины. Кортеж получился внушительный. Два УАЗика с операми и конвоем, микроавтобус криминалистической лаборатории и моя служебная машина. Михаила посадили в автозак, пристегнув наручниками к скобе.
Дорога до Смоленской области — это трасса М-1. Хорошая дорога, прямая. Но в ту ночь она казалась мне бесконечной лентой, ведущей в ад. Я сидел на пассажирском сиденье, глядя, как фары выхватывают из темноты заснеженные ели и отбойники. Я думал о том, как они ехали здесь сутки назад. Мать за рулем? Или сын? Скорее всего, мать. Она более стрессоустойчивая. А он сидел рядом, трясся от страха, а в багажнике лежала девушка, которая еще недавно смеялась и мечтала о любви. О чем они говорили? Обсуждали погоду? Или молчали, слушая радио? Этот бытовой цинизм убивал меня больше, чем сама жестокость.
— Долго еще? — спросил водитель, молодой сержант.
— Километров сто пятьдесят, — ответил я, глядя на навигатор. — Гагаринский район, поворот на деревню Шестаково.
Мы ехали молча. Усталость накрывала меня волнами. Глаза слипались, но стоило их закрыть, как я видел то самое звездное небо из люминола на паркете. Организм требовал сна, но профессиональный долг держал его в состоянии боевой готовности на чистом адреналине и злости.
Часы показывали четыре утра, когда мы свернули с трассы. Дорога сразу испортилась. Узкая колея, заваленная снегом. Машины шли медленно, переваливаясь через ухабы. Вокруг стоял лес, черный, густой, молчаливый. Здесь не было жизни, только холод и смерть.
— Приехали. — Рация ожила голосом старшего конвоя. — Тихонов говорит, поворот здесь.
Мы остановились. Свет фар уперся в стену леса. Справа была едва заметная просека, уходящая в чащу. Снег здесь был глубокий, нетронутый, если не считать следов протектора, которые уже успела слегка замести.
Я вышел из машины. Холод мгновенно пробрал до костей, несмотря на теплую куртку. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега.
— Выводите его, — скомандовал я.
Двери автозака открылись. Конвойные вывели Михаила. Он был в легкой куртке, без шапки. Шапку изъяли, как вещдок. Его колотило так, что слышно было, как стучат зубы.
— Показывай. — Я подошел к нему. — Куда?
Он поднял скованные руки, указывая в темноту просеки.
— Туда, метров двести. Там поляна.
— Фонари! — крикнул я.
Оперативники включили мощные прожекторы. Лучи света разрезали тьму, создавая причудливые, пугающие тени от деревьев. Мы двинулись вперед. Снег доходил до колена, идти было тяжело, ноги вязли, дыхание сбивалось. Я шел следом за конвоиром, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Через пять минут мы вышли на небольшую поляну. Посередине возвышалась старая расщепленная молнией береза. Здесь Тихонов остановился. Он смотрел в одну точку перед собой.
— Вот здесь.
Я направил луч фонаря на снег. Сначала показалось, что там ничего нет, просто сугроб. Но присмотревшись, я увидел, что рельеф нарушен. Снег был неровным, бугристым, и сквозь белизну проступало темное, грязное пятно, черная язва на теле зимнего леса.
— Оцепить периметр! — мой голос звучал глухо в морозном воздухе. — Эксперты, за работу! Генератор запускайте!
Затарахтел бензиновый генератор, нарушая величественную тишину леса. Зажглись прожекторы на штативах, заливая поляну мертвенно-бледным светом. Сцена напоминала съемочную площадку фильма ужасов. Криминалисты в белых комбинезонах достали лопаты.
— Снимаем верхний слой аккуратно, — инструктировал Петрович. — Снег в сторону не кидать, просматривать. Все, что найдете, в пакеты.
Я стоял в стороне, наблюдая за процессом. Тихонова держали рядом. Он отвернулся, не в силах смотреть на то, что натворил.
Первые взмахи лопат сняли свежий снег. Под ним открылось пепелище. Черный круг диаметром метра полтора. Остатки дров, обугленные ветки и запах. Запах мокрого пепла, горелой синтетики и чего-то сладковатого. Этот запах я узнал бы из тысячи. Так пахнет сгоревшая органика, сгоревшая плоть.
— Есть контакт, — негромко сказал один из экспертов. Он присел на корточки, подсвечивая себя налобным фонариком.
Я подошел ближе.
— Что там?
Эксперт пинцетом поднял из черной жижи маленький фрагмент.
— Зуб, — констатировал он. — Коренной. Эмаль потрескалась от температуры, но сохранилась.
Меня словно ударили под дых. Зуб. Это все, что осталось от улыбки Юлии?
— Продолжаем, — сказал я, сжав зубы так, что заболели скулы. — Ищите все. Сито давайте. Просеивать каждый сантиметр.
Работа пошла медленно, методично. Эксперты совками набирали черную массу, высыпали ее в металлические сита и трясли. Пепел улетал, а на сетке оставалось то, что огонь не смог сожрать до конца.
Они уничтожили ее почти полностью. Это был костер инквизиции. Температура была высокой, видимо, бензина не жалели. Тело, по сути, кремировали. Но природа упряма, кости не горят так быстро.
Я смотрел на кучку находок, растущую на расстеленном полиэтилене. Это было чудовищно. Горстка обгорелых костей и металла – это все, что осталось от человека весом пятьдесят пять килограммов.
Михаил начал скулить.
— Уведите его в машину, — бросил я, не оборачиваясь. — Тошнит от него, пусть греется. Ему еще показания на камеру давать.
Когда его увели, стало легче. Остались только мы, мусорщики смерти. Я присел на поваленное дерево. Спина горела огнем, ноги задеревенели от холода. Но я не мог уйти. Я должен был быть здесь, пока мы не соберем все, каждую частицу. Это был мой долг перед родителями Юлии — вернуть им дочь. Пусть даже в таком виде.
— Товарищ полковник! — позвал Петрович через час. — Посмотрите!
Он держал в руках что-то крупное.
— Фрагмент черепа! — сказал он тихо. — Теменная кость! И вот, смотрите! Трещина! Не термическая! Механическая!
Я наклонился. На почерневшей кости была видна тонкая линия разлома.
— Удар? — спросил я.
— Похоже на то. Или при падении, или... Били чем-то твердым, тупым предметом.
— Значит, не просто задушил, — прошептал я. — Бил, добивал. Или оглушил сначала.
Это меняло картину. Это добавляло тяжести. Это разрушало версию о случайности окончательно.
Мы работали до рассвета. Небо на востоке начало сереть, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Мороз немного отпустил, но сырость пробирала еще сильнее. На полиэтилене лежали останки. Их было немного, два пакета. Все остальное стало пеплом, который смешался с землей и снегом.
Я встал, отряхнул брюки, тело ломило, в голове шумело.
— Закончили? — спросил я Петровича.
— Вроде все. — Он снял перчатки, подул на красные озябшие пальцы. — Основное собрали. Грунт с места кострища тоже изымаем. В лаборатории просеем еще раз.
— Хорошо, сворачиваемся.
Мы шли обратно к машинам. Лес вокруг стоял тихий, равнодушный. Ему было все равно, что здесь жгли людей. Он видел и не такое. Но мне было не все равно. Я нес в себе эту тяжесть, знание о том, как хрупок человек, как легко превратить живую, теплую, смеющуюся девушку в два килограмма кальцинированных костей и горсть пепла. И как страшно, когда это делает не маньяк из подворотни, а обычный московский парень с маминой помощью.
У машин Тихонов спал, привалившись к решетке салона. Я посмотрел на него через стекло. Лицо спокойное, почти детское. Он сдал маму, показал место, и теперь его совесть, если она у него была, успокоилась. Он считал, что самое страшное позади. Он ошибался. Самое страшное для него только начиналось.
— В Москву! — сказал я водителю, садясь в промерзший салон. — Включай печку на полную.
Машина тронулась. Я смотрел в окно на проплывающие мимо ели. Теперь у меня было все. Признание, улики, тело, вернее, то, что от него осталось. Дело было раскрыто. Но радости не было. Было только чувство опустошения и бесконечной свинцовой усталости. И еще. Злость. Холодная, расчетливая злость, которая поможет мне довести это дело до суда и добиться максимального срока.
Я достал телефон. На экране светилось одно сообщение от отца Юлии: «Есть новости». Я смотрел на эти буквы минуту. Потом набрал ответ: «Нашли. Едем». Больше я ничего писать не стал. Разговор предстоял страшный. Но это будет потом. А сейчас дорога. Долгая дорога домой с багажником, полным доказательств человеческой жестокости.
Обратная дорога в Москву прошла в каком-то ватном безмыслии. Я не спал. Смотрел на серую ленту трассы, слушал гул мотора и чувствовал, как вибрация машины отдается в каждом позвонке. В багажнике, в герметичных пакетах, ехало то, что осталось от Юлии Соломатиной.
Я думал о том, что человеческое тело — удивительно хрупкая конструкция. Мы строим города, пишем книги, любим, ненавидим, а в итоге полтора часа огня и горсть кальция. И еще я думал о том, что зло не носит рогов и копыт. Оно ездит на дачу, платит за ипотеку и заботливо моет полы хлоркой, чтобы спасти своего ребенка.
Мы въехали в город утром. Москва уже проснулась, стояла в пробках, спешила по делам. Ей было плевать на то, что мы привезли из смоленских лесов.
Я первым делом направился в лабораторию ДНК-анализа.
— Срочно, — сказал я эксперту, передавая пакеты. — Не спи, не ешь, но дай мне результат. Мне нужно стопроцентное подтверждение.
— Будет, — ответил тот, принимая груз. Его лицо скривилось. От пакетов, несмотря на герметичность, шел тот самый сладковатый запах гари.
Следующие двое суток я жил в кабинете. Допросы, очные ставки, оформление протоколов. Мы закрепляли доказательную базу. Михаил Тихонов поплыл окончательно. Поняв, что мама его не спасет, он начал топить ее с удвоенной силой.
— Она командовала, — визжал он на очной ставке, брызгая слюной. — Она сказала, надо жечь. Я хотел в полицию, а она запретила.
Ирина Тихонова сидела напротив, каменная, лицо серое, осунувшееся, но спина прямая. Она смотрела на сына не с ненавистью, а с какой-то брезгливой жалостью, как смотрят на бракованную вещь, которую сами же и создали.
— Я признаю свою вину в укрывательстве, — говорила она ровным, мертвым голосом. — Но убивал он. Я только помогала вынести.
Это была ее линия защиты. Четкая, юридически выверенная. Она знала: за укрывательство, статья триста шестнадцатая, много не дадут. А вот за соучастие в убийстве можно сесть надолго. Она спасала себя. Материнский инстинкт дал сбой, когда запахло жареным — в прямом и переносном смысле.
Через сорок восемь часов пришел результат ДНК. Эксперт положил передо мной бланк.
— Совпадение девяносто девять целых и девять десятых процента, — сказал он. — Это Юлия Соломатина. Мы выделили профиль из пульпы зуба и костного мозга фрагмента ребра.
Я закрыл глаза. Все. Теперь официально. Юлии больше нет. Есть потерпевшая.
Мне предстояло самое страшное — вернуть родителям не дочь, а этот бланк и закрытый гроб с горстью пепла.
Встреча прошла в морге. Отец Юлии стоял, вцепившись в косяк двери, чтобы не упасть. Мать накачали успокоительными. Она смотрела в одну точку, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Это все? — спросил отец, глядя на маленький контейнер. Голос его был похож на шелест сухих листьев.
— Все, что удалось найти, — ответил я.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовал себя виноватым за то, что не смог найти ее раньше, за то, что они не могут даже по-человечески попрощаться, поцеловать ее в лоб. Не было лба. Был только пепел.
— Спасибо, — сказал он.
И это спасибо резануло меня больнее, чем любое проклятие.
Следствие длилось еще полгода. Мы проводили психиатрические экспертизы. Михаила признали вменяемым, хотя психолог отметил инфантильность и зависимость от матери. Ирину тоже признали здоровой. Холодный расчет — это не безумие, это свойство характера.
Я предъявил обвинение Михаилу Тихонову: статья сто пятая, часть первая, убийство, и статья двести сорок четвертая, надругательство над телом умершего. Ирине Тихоновой — статья триста шестнадцатая, укрывательство преступления. Мы пытались натянуть пособничество, но доказательств не хватило. Она не держала руки жертвы, не давала орудия. Она просто мыла пол и просто жгла костер. Наш гуманный закон считает это менее тяжким грехом.
Суд состоялся осенью. Зал был набит битком. Журналисты, родственники, зеваки. В стеклянном аквариуме сидели двое. Михаил сменил тактику. Теперь он изображал кающегося грешника. Одел скромный свитер, опустил голову, пускал слезу в нужные моменты.
— Я не хотел, — говорил он дрожащим голосом. — Я любил ее. Это случайно. Я буду молиться за нее всю жизнь.
Я смотрел на него со своего места и чувствовал тошноту. Актер погорелого театра. Я помнил, как он спал в машине после того, как показал место сожжения. Как он жрал бутерброды в камере, требуя добавки. Там не было раскаяния. Там был страх за свою шкуру.
Ирина сидела рядом, но словно отдельно. Она отгородилась от всех невидимой стеной. Она не смотрела в зал, где сидели родители Юлии. Она смотрела в пол. На лице маска скорби, но глаза сухие и холодные. Она знала, что скоро выйдет.
Прокурор запросил для Михаила семнадцать лет. Для Ирины — реальный срок, но небольшой. Когда судья зачитывал приговор, в зале стояла тишина, от которой звенело в ушах.
— Тихонова Михаила признать виновным. Путем частичного сложения наказаний назначить шестнадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.
Михаил опустил голову на руки. Плечи его затряслись. Шестнадцать лет. Он выйдет, когда ему будет почти сорок. Его молодость останется в бараках.
— Тихонову Ирину признать виновной. Назначить наказание в виде трех лет лишения свободы.
Зал выдохнул. Кто-то ахнул. Три года за то, что помогала сжигать ребенка. Но закон есть закон. Статья триста шестнадцатая — средней тяжести.
Я посмотрел на родителей Юлии. Они сидели неподвижно, держась за руки. Им было все равно, сколько дали этим двоим. Шестнадцать лет, сто лет, расстрел. Это не вернет им дочь. Их жизнь закончилась в тот день, первого февраля.
После суда я вышел на улицу. Шел дождь, мелкий, противный осенний дождь, который смывает пыль, но не смывает грязь с души. Я закурил, жадно втягивая дым.
Ко мне подошел отец Юлии. Он постарел лет на десять за эти месяцы. Волосы стали совсем белыми.
— Товарищ полковник, — сказал он.
Я выбросил сигарету.
— Алексей Петрович. — Я протянул ему руку.
Он пожал ее. Его ладонь была сухой и горячей.
— Вы сделали все, что могли, — сказал он.
— Я знаю. Спасибо вам.
— Мне жаль, что закон такой мягкий к ней, — ответил я, глядя в сторону. — Она заслужила сидеть рядом с сыном.
— Бог им судья, — тихо сказал отец. — Нам теперь только на кладбище ездить. К пустой могиле.
Он развернулся и пошел к машине, где его ждала жена. Я смотрел им вслед и понимал: это дело останется со мной навсегда, как рубец на ладони. Оно будет ныть к непогоде, напоминая о том, что зло бывает обыденным, пахнущим хлоркой и бензином.
Я сижу в своем кресле. Мне пятьдесят пять. Прошло много лет. Я на пенсии. У меня болит спина, шалит давление, и я пью таблетки горстями. Но я помню тот день в деталях. Я помню другие дела. Маньяков, бандитов, пьяную поножовщину. Там все понятно. Зверь нападает, потому что он зверь. Но дело Тихоновых стоит особняком. Оно о любви. Об извращенной, чудовищной материнской любви. Ирина Тихонова не просто прятала улики, она пыталась стереть человека с лица земли, чтобы ее сыночек мог дальше жить, кушать, спать в своей кровати. Она превратила Юлию в биологический мусор, который нужно утилизировать.
Именно это уничтожение личности, превращение живой девочки в черное пятно на снегу, пугает меня больше всего. Иногда, когда бессонница накрывает меня душным одеялом, я вижу тот лес. Черные стволы деревьев, белый снег, свет прожекторов и эксперта с ситом, просеивающего пепел. А потом картинка меняется. Я вижу фото Юлии с пропуска в институт. Светлые волосы, открытая улыбка, ясные глаза. Она смотрит на меня с надеждой.
— Вы найдете меня? — спрашивает она.
— Я нашел, Юля, — отвечаю я в пустоту комнаты. — Я нашел, но я не смог тебя спасти.
Я встаю, подхожу к окну. Ночной город мигает огнями. Где-то там, в этих бетонных коробках, прямо сейчас кто-то может убивать, а кто-то — мыть полы с хлоркой. Работа волкодава закончилась, но шрамы остались. И главный шрам — это знание того, на что способны обычные люди ради своих близких.