Тихонов молчал. Он смотрел в стол. Его челюсти были сжаты так, что ходили желваки.
— Ты убил ее, — сказал я утвердительно.
Это было словно удар ломом: прямо и грубо.
— Что-то пошло не так, да? Она тебе отказала? Посмеялась над тобой? И ты ее ударил? Или задушил? А потом позвонил мамочке, чтобы она подтерла тебе сопли и помогла спрятать труп?
— Нет! — он скакнул, звякнув наручниками о край стола. — Не было этого! Вы все врете! Я буду жаловаться! Мне нужен адвокат!
Я смотрел на него с брезгливостью и вышел из допросной, оставив его наедине со страхом и тишиной. В коридоре меня ждал опер, работавший с матерью.
— Ну что? — спросил я.
Опер покачал головой.
— Кремень, тетка железная. Версия та же. Попили чаю, девочка ушла, вечером вывозили хлам.
Слово в слово. Они сговорились, причем заранее. Я скрипнул зубами. Это было плохо. Синхронизированные показания – признак подготовки. Значит, у них было время. С момента убийства до нашего прихода прошли сутки. За это время можно придумать легенду, вывести тело и вылизать квартиру.
Я зашел во вторую допросную. Ирина Тихонова сидела прямо, сложив руки на коленях. В ее позе было что-то учительское, спокойствие, граничащее с высокомерием. Она смотрела на меня, как на нашкодившего школьника.
— Ирина Владимировна. — Я сел напротив. — Давайте не будем тратить время. Вашего сына сейчас колют в соседнем кабинете. Он слабый парень. Он уже начал путаться. Еще полчаса, и он свалит все на вас. Скажет, что это вы убили.
Это был блеф, грубый, но иногда рабочий. Она даже бровью не повела.
— Мой сын никого не убивал. — Ее голос был ровным, безэмоциональным. — И я никого не убивала. Вы держите нас здесь незаконно. Юлия ушла от нас живой и здоровой. Если с ней что-то случилось потом, это не наша вина. Ищите маньяков на улице.
— В двадцать два тридцать пять вы выносили тело, — сказал я, глядя ей в глаза.
— Мы выносили мусор, — парировала она мгновенно. — Старые вещи, одеяло, тряпки. Я готовлю квартиру к ремонту. В ночь на воскресенье у меня такой график. Когда есть время, тогда и делаю. Это не преступление.
Я почувствовал, как во рту появляется привкус желчи. Она была умнее сына, и она была страшнее. В ней не было ни капли сострадания. Она говорила о девушке, которую, скорее всего, помогала расчленять или упаковывать, как о досадной помехе в ее графике.
— Вы понимаете, что мы найдем тело? — спросил я тихо. — Земля сейчас мерзлая. Далеко вы его не спрятали.
— Ищите, — равнодушно ответила она. — Только не там ищете.
Я вышел из кабинета, чувствуя, как ярость требует выхода. Мне хотелось разбить кулак о стену, но я сдержался. Боль в суставах только усилилась бы. Вместо этого я пошел в свой кабинет и налил стакан теплой воды. Горло пересохло.
Телефон на столе зазвонил. Это был эксперт-криминалист, работавший в квартире на улице Островитянова.
— Слушаю, — рявкнул я в трубку.
— Товарищ полковник, есть новости. — Голос эксперта звучал глухо через респиратор. — Тут чисто как в операционной. Полы вымыты с хлоркой, причем несколько раз. Но мы пролили люминол.
— И?
— Светится, — коротко сказал эксперт. — В коридоре, в комнате возле дивана, следы замытой крови, характер пятен, брызги и волочения.
— Бинго! — крикнул я. — Что еще?
— Нашли кое-что интересное в щели паркета под плинтусом. Они, видимо, пылесосили, но это застряло глубоко. Микрочастица, похожа на фрагмент ткани, синтетика, обгоревшая.
— Обгоревшая? — Я напрягся. — Ты уверен?
— Да. Оплавленный край. Словно что-то жгли, и кусочек пепла или ткани отлетел. И еще запах. Под хлоркой чувствуется запах гари. Слабый, но есть. Они проветривали долго, но стены впитали.
Я положил трубку. Картинка начала меняться. Обгоревшая ткань. Запах гари. Они не просто вывезли тело, они пытались его уничтожить. Сжечь. В голове мгновенно всплыла карта области. Смоленское направление. Леса. Глухие места. Если они вывезли ее туда и сожгли... Это объясняло, почему мать так спокойна. Нет тела, нет дела. Пепел сложно идентифицировать. Но они ошиблись. Они оставили след в квартире. Кровь. И этот маленький кусочек ткани.
Я вернулся в коридор. Оперативники смотрели на меня с ожиданием.
— Значит так, — мой голос стал жестким, как удар хлыста. — В квартире кровь. Замытая, но люминол показал дорожку. Это раз. Второе — следы горения. Они ее жгли. Или здесь, или там, куда вывезли.
Лица оперов окаменели. Сжигать человека — это особый уровень зверства. Это уже не просто убийство по пьяни, это уничтожение самой памяти о человеке.
— Биллинг к телефону Тихонова готов? — спросил я.
— Так точно. В ночь с тридцать первого на первое его телефон цеплялся за вышки вдоль трассы М-1, ушел в Смоленскую область. В районе Гагарина сигнал пропал. Видимо, выключил. Или там покрытия нет. Включился утром уже на въезде в Москву. Гагаринский район.
Я подошел к карте на стене. Леса, болото. Идеальное место.
Теперь у меня было, чем их бить. Кровь в квартире разрушает их версию о «попили чаю». Чаепития не заканчиваются кровавыми брызгами, которые приходится смывать хлоркой. Но мне нужно было признание. Искать пепелище в зимнем лесу без точных координат — это искать иголку в стоге сена. Мне нужно было, чтобы один из них сломался и показал место.
Я посмотрел на двери допросных. За одной сидел испуганный звереныш, за другой — холодная расчетливая хищница. Кого ломать первым? Мать крепче, она будет стоять до конца. Сын — слабое звено. Но он сейчас в глухой обороне, подпитанной уверенностью матери. Нужно разделить их не только физически, но и ментально, заставить каждого думать, что второй его предал.
Я вызвал конвойного.
— Тихонову в обезьянник. Пусть посидит, подумает, послушает, как бомжи кашляют. Это собьет с нее спесь. А парня ведите ко мне в кабинет. Будем разговаривать по-другому. Без протокола пока.
Пока конвой гремел ключами, я вышел в холл управления. Там на потертом диванчике сидели родители Юлии. Отец держал мать за руку. Она плакала, тихо, безнадёжно. Увидев меня, они вскочили.
— Вы нашли её? — бросилась ко мне мать Юлии.
В ее глазах была такая мольба, что мне стало физически больно. Сердце сбилось с ритма. Я не мог сказать им правду. Не сейчас. Сказать «мы нашли следы крови и подозреваем, что вашу дочь сожгли» — это убить их на месте.
— Мы задержали подозреваемого, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Он дает путаные показания. Мы работаем.
— Она жива? — спросил отец. Его лицо было серым, как пепел.
Я выдержал паузу. Врать, глядя в глаза, — часть моей профессии, но это самая мерзкая ее часть.
— Мы надеемся на лучшее, — произнес я стандартную, пустую фразу. — Но вы должны быть готовы ко всему. Пожалуйста, поезжайте домой, вам нужно отдохнуть. Как только будет что-то конкретное, я позвоню.
— Мы не уедем, — твердо сказал отец. — Мы будем ждать здесь.
Я не стал спорить. Это было бесполезно. Я вернулся в свой кабинет. Михаил Тихонов уже сидел там, пристегнутый наручником к батарее. Старый метод, не совсем законный, но эффективный. Человек в таком положении чувствует себя животным на привязи. Это ломает волю.
Я сел за стол, достал сигарету, но прикуривать не стал, просто крутил ее в пальцах.
— Ну что, Миша? — сказал я, глядя на него тяжелым, не мигающим взглядом. — Новости плохие. Для тебя. В квартире нашли кровь. Много крови. Эксперты уже берут пробы ДНК.
Он вздрогнул. Его глаза забегали по кабинету, ища выход, ища спасение.
— Это... это я порезался, — пробормотал он, — когда банку открывал.
— Банку? — усмехнулся я. — И забрызгал кровью полкомнаты, и потом мыл все хлоркой?!
— Твоя мать в соседней камере. Знаешь, что она говорит? Она говорит, что это ты все сделал, что ты привел девку, ты ее убил, а ее заставил помогать под угрозой. Она тебя сливает, парень, спасает свою шкуру.
Это была ложь. Ирина Тихонова молчала, но Михаил этого не знал.
— Не может быть, — прошептал он. Губы у него задрожали. — Мама не могла.
— Могла, — жестко сказал я. — Ей светит укрывательство. Это пару лет, может, условно. А тебе — пятнадцать лет строгого. Она это понимает. Она умная женщина. Зачем ей сидеть за твои грехи?
Я видел, как в его глазах зарождается сомнение. Зерно упало в благодатную почву страха и инфантилизма.
— Но у нас есть еще кое-что. — Я наклонился к его уху. — Мы нашли кусочек ткани, обгоревшей. Вы её сожгли, Миша?
Он дернулся как от удара током, его лицо стало белым, как мел.
— Я... я не хотел, — вырвалось у него.
— Я замер.
Вот оно. Первый кирпич в стене лжи выпал.
— Что ты не хотел? — спросил я шепотом. — Убивать не хотел? Или сжигать?
Он замолчал, осознав, что сказал лишнее. Замкнулся, опустил голову.
— Я ничего не скажу. Мне нужен адвокат.
Я выпрямился. Рано. Я надавил слишком сильно и слишком быстро. Он испугался собственной тени, но трещина пошла. Теперь нужно бить в эту трещину, пока она не расколет его полностью.
— Будет тебе адвокат, — сказал я, возвращаясь за стол. — Бесплатный, от государства. Ему будет плевать на тебя, а вот мне не плевать. Я хочу найти девочку, вернуть ее родителям.
Я посмотрел на часы. Половина третьего ночи. Сил почти не осталось. Глаза резало, словно в них насыпали песка, но спать было нельзя.
— Уведите его, — бросил я конвойному. — В одиночку. Пусть посидит, подумает над поведением мамы.
Когда дверь закрылась, я потер лицо ладонями, щетина колола руки. Стена лжи стояла, но я уже знал, где у нее слабые места. Кровь. Биллинг. И страх сына перед ответственностью. Завтра я буду ломать их по-настоящему. И начну я с того, кто кажется самым сильным. С матери. Потому что ключ к сыну лежит через разрушение образа его святой защитницы.
Я достал из ящика таблетку обезболивающего, проглотил ее на сухую. Желудок отозвался глухим протестом.
— Ничего, — сказал я в пустоту кабинета. — Потерпишь. Мы еще не закончили.
Я вернулся в квартиру на улице Островитянова через час. Светало. Москва за окном из черной бездны превращалась в серую унылую кашу. Фонари погасли, обнажив грязь на обочинах и серость панельных домов. Но внутри квартиры время застыло. Здесь царила искусственная мертвая чистота. Я перешагнул порог, стараясь не наступать на те места, где криминалисты еще не закончили работу. В нос ударил запах. Он был здесь и раньше, но сейчас, когда адреналин схлынул, он стал невыносимым. Резкий, едкий дух хлорки, смешанный с дешевым освежителем воздуха. Этот коктейль въедался в слизистую, вызывал першение в горле и тошноту. Так пахнет страх, который пытаются отмыть.
— Ну, что у нас, Петрович? — спросил я эксперта, который ползал на коленях возле плинтуса в гостиной.
Петрович, старый прожженный циник с вечно красными от недосыпа глазами, выпрямился. В руках у него был пинцет, в котором был зажат крошечный пластиковый пакет.
— Интересное кино, начальник, — прохрипел он. — Хозяйка чистюля, каких поискать. Полы намыты так, что с них есть можно. Но химия — штука коварная, она органику смывает, а вот микрочастицы в щели загоняет.
Он поднял пакет на уровень глаз. Внутри лежала черная точка, меньше спичечной головки.
— Что это? — Я прищурился. Зрение к утру уже подводило, перед глазами плыли мушки.
— Фрагмент ткани. Синтетика, — пояснил эксперт. — И не просто ткань. Она оплавлена. Видишь край? Это термическое воздействие.
Я взял пакет, поднес к свету. Черная спекшаяся крошка.
— Они что-то жгли? — спросил я.
— В квартире следов пожара нет, — покачал головой Петрович. — Скорее всего, это принесли на одежде или на обуви. Или... — Он сделал паузу, многозначительно посмотрев на меня поверх очков. — Или это выпало из того баула, который они выносили. Если они упаковывали уже обгоревшие вещи или обгоревшее тело...
Меня передернуло. Образ горящего в лесу человека — это не то, к чему можно привыкнуть, даже проработав в убойном отделе двадцать лет. Огонь уничтожает улики, но он оставляет самый страшный след — запах.
— Дай свет выключим, — сказал я. — Хочу посмотреть люминол.
Петрович щелкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь серым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы. Эксперт включил ультрафиолетовую лампу. В темноте пол засиял. Это было похоже на звездное небо, только звезды были ядовито-голубыми. Мелкие брызги на стене, пятна на паркете и, самое главное, широкий размазанный след, тянущийся от дивана к выходу. След волочения. Люминол реагирует на железо в гемоглобине крови. Даже если ее замыли хлоркой, даже если терли щеткой до дыр, химия помнит.
— Вот здесь, — Петрович указал лучом на пятно у дивана. — Эпицентр. Брызги летят веером. Удар был нанесен, когда жертва находилась ниже уровня атакующего. Возможно, сидела или лежала.
А потом луч скользнул к двери.
— Потом тело тащили.
Я смотрел на эту призрачную карту убийства. Я видел, как это было. Вот Юлия сидит на диване. Может быть, пьет тот самый чай, о котором твердит Михаил. Потом конфликт. Удар? Нет, скорее удушение. При удушении крови мало, но она бывает. Из носа, изо рта, если повредить сосуды. Или она пыталась сопротивляться, царапала его, он ударил ее, чтобы успокоить. Крови было не так много, чтобы говорить о расчленении в квартире. Это уже хорошо. Значит, выносили целиком. Но следы волочения говорили о том, что тело было тяжелым и безвольным.
— Образцы взял? — спросил я. В горле пересохло так, что голос звучал, как скрежет металла.
— Обижаешь, — буркнул Петрович. — Соскобы, смывы, ДНК будет. Если это кровь Соломатиной, им крышка.
— Им и так крышка, — ответил я, глядя на голубое свечение. — Просто они пока думают, что умнее нас.
Я включил свет. Магия исчезла. Снова обычная комната. Чистая, уютная, с душком белизны.
В кармане завибрировал телефон. Звонил опер из технического отдела.
— Докладывай. — Я поднес трубку к уху.
— Биллинг готов, товарищ полковник. Полная раскладка по Тихонову и его матери за последние сутки.
— Читай, — приказал я. Я достал блокнот, приготовился записывать.
— Значит так, тридцать первое января, весь день телефоны Тихонова и матери дома, на Островитянова. В восемнадцать сорок телефон жертвы, Соломатиной, регистрируется в их соте и выключается. Это мы знаем. Дальше. Дальше интересно. Двадцать два сорок. Оба телефона, Михаила и Ирины, начинают движение. Вместе. Вектор — МКАД, потом Минское шоссе. Трасса М-1.
— Вместе ехали? — уточнил я.
— Так точно. Базовые станции фиксируют их синхронно. Едут быстро. В ноль часов тридцать минут они в Гагаринском районе Смоленской области, деревня Шестаково или рядом. Там глухомань, вышек мало, триангуляция неточная, но они там зависают.
— Надолго?
— Почти на час. Сигнал стоит на месте. Или телефоны выключили, или просто нет сети в лесу. В час сорок ночи снова появляются в сети, уже на трассе. Движение обратно в Москву. В четыре утра — дома.
Я закрыл блокнот. Пазл сложился окончательно. Двадцать два тридцать пять. Вынос тела. Подтверждено камерами. Ноль часов тридцать. Прибытие в лес. Час работы в лесу. Что можно сделать за час? Вырыть яму в мерзлой земле? Нереально. Снега по пояс, грунт как бетон. Сжечь? Я вспомнил черную крупинку в пакетике эксперта. За час можно облить тело бензином и поджечь. Уничтожить до неузнаваемости, до состояния пепла и костных фрагментов? Вряд ли. Для полного кремирования нужна температура печи. На костре останутся крупные фрагменты — череп, таз, зубы. Но они пытались.
— Спасибо, — сказал я оперу. — Скинь мне карту с точками и готовь группу на выезд. Смоленская область, Гагаринский район. Пусть свяжутся с местными, запросят помощь в прочесывании, но пока команду «фас» не давай, мне нужно точное место, лес большой.
Я вышел из квартиры на лестничную площадку. Здесь дышалось чуть легче, хотя запах мусоропровода тоже не радовал. Мне нужно было покурить. Я спустился на пролет ниже, достал сигарету. Руки дрожали мелкой противной дрожью. Это не страх, это переутомление. Мой организм, которому пятьдесят пять, напоминал мне, что я не железный. Спину ломило, колени ныли. Я затянулся, чувствуя, как дым заполняет легкие, немного притупляя нервное напряжение.
Итак, что у меня есть для следующего раунда? Против сына. Его страх, его зависимость от матери, его слабый характер. Против матери. Ее уверенность в собственной неуязвимости. Она думает, что они все предусмотрели. Она думает, что нет тела, нет дела. Но у меня есть. Первое. Видео выноса тела. Косвенно, но мощно. Второе. Следы крови в квартире. Прямая улика насилия. Третье. Обгоревшая ткань. Улика, указывающая на способ сокрытия. Четвертое. Биллинг. Доказательство их поездки в лес, разрушающее алиби про дачу и старый хлам, если дачи там нет. А дачи там, скорее всего, нет. Я был уверен в этом. Опер бы сказал, если бы у них была зарегистрирована недвижимость в Смоленской области. Это была поездка в никуда, в лес.
Я докурил, затушил окурок о подошву ботинка и аккуратно положил его в карман. Нельзя мусорить. Порядок должен быть во всем. Теперь мне предстояло самое сложное — вернуться в управление и сломать Ирину Тихонову. Она — замок. Сын — лишь засов. Я могу открыть засов, но дверь останется запертой, пока я не подберу ключ к матери. Я знал, на что буду давить. Материнский инстинкт — страшная сила. Она пошла на преступление ради сына. Она стала пособницей убийства, чтобы спасти его от тюрьмы. Значит, я должен показать ей, что ее жертва напрасна, что она не спасает его, а топит. Что единственный шанс для него получить не пожизненное, а хоть какой-то срок, — это явка с повинной и сотрудничество. Я должен стать для нее не врагом, а единственным выходом.
Я вернулся к лифту. Двери открылись с тем же заунывным гулом. Я вошел в кабину, увидел свое отражение в зеркале. Серое лицо, мешки под глазами, жесткая складка у рта.
— Ну, здравствуй, волкодав, — сказал я своему отражению. — Пора на охоту.
Спускаясь вниз, я уже прокручивал в голове диалог с Ириной. Я строил фразы, подбирал интонации. Я буду вежлив. Я буду страшен своей вежливостью. Я положу перед ней факты, как карты на стол. «Ирина Владимировна, мы нашли кровь». «Ирина Владимировна, мы знаем, что вы были в лесу под Гагарином». «Ирина Владимировна, мы нашли частицу того, что вы жгли».
Я вышел из подъезда. Утренняя Москва встретила меня шумом просыпающегося проспекта. Люди спешили на работу, автобусы везли сонных пассажиров. Жизнь продолжалась. Но для Юлии Соломатиной она закончилась в той квартире, пропитанной хлоркой. И я не имел права отдыхать, пока не поставлю точку в этой истории.
Я сел в машину.
— В управление, — бросил я водителю. — Быстро.
Желудок сжался в тугой камень. Есть не хотелось. Хотелось только одного — увидеть глаза Ирины Тихоновой, когда она поймет, что проиграла.
Я вошел в кабинет, где сидела Ирина Тихонова, держа в руках папку. Эта папка была тонкой, всего несколько листов: распечатка биллинга, справка от экспертов и пара фотографий, сделанных на мыльницу криминалиста в ультрафиолете. Но для Ирины эта папка весила больше, чем бетонная плита. Она изменилась. Ночь в камере предварительного заключения мало кого красит, но здесь дело было не в мешках под глазами или сбившейся прическе. Из нее ушел стержень. Та ледяная высокомерная уверенность, с которой она встречала нас в квартире, дала трещину. Она сидела на стуле, неестественно выпрямив спину, но руки ее, сцепленные в замок на столе, дрожали. Пальцы побелели от напряжения.
Я сел напротив, молча. Долго смотрел на нее, сканируя как рентген. Я искал точку входа. Взгляд. Она его прячет. Дыхание поверхностное, частое. Она боится.
— Вы устали, Ирина Владимировна? — спросил я тихо. Мой голос был хриплым от выкуренных сигарет, и это придавало ему нужную тяжесть.
— Отпустите нас, — прошептала она. В голосе не было требования, только мольба. — Это ошибка. Мы ничего не делали.
— Ошибка, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Знаете, в моей практике ошибки бывают, но не такие.
Я открыл папку и медленно, как карты в покере, выложил перед ней первый лист. Распечатка биллинга. Карта с маршрутом. Красная линия, тянущаяся от Москвы на запад, в черноту смоленских лесов.
— Это ваши телефоны. — Я ткнул пальцем в точку на карте. — Ваш и Михаила. Сегодня ночью. С ноль часов тридцать минут до часа сорока. Гагаринский район. Глухой лес.
Она уставилась на карту. Ее глаза расширились. Она не знала, что телефоны пишут историю наших перемещений, даже когда мы спим или убиваем.
— Вы говорили про дачу, — продолжил я, не давая ей опомниться. — Мы проверили реестры. У вас нет недвижимости в Смоленской области. У вас вообще там никого нет. Зачем вы ездили в лес ночью, Ирина Владимировна? Грибы собирать? В феврале?
Она молчала. Ее губы сжались в тонкую нитку. Она лихорадочно искала объяснения, но мозг, загнанный в угол страхом, отказывался работать.
— Вы молчите, потому что понимаете: любая ложь сейчас будет звучать глупо, — сказал я жестко. — А теперь посмотрите сюда.
Я выложил вторую фотографию. Темная комната и ядовито-голубое свечение на полу. Звездное небо смерти.
— Это ваша квартира, — пояснил я. — Пол, который вы так старательно мыли хлоркой. Вы думали, химия все скроет? Нет. Кровь въедается в лак, в дерево, в щели. Это кровь, Ирина Владимировна. Много крови.
Она отшатнулась от фотографии, словно та была заразна.
— Это... — Она попыталась что-то сказать, но голос сорвался.
— Не надо про банку, — перебил я, ударив ладонью по столу. Звук вышел резким, как выстрел. — Миша уже пытался мне это продать. Не вышло. Экспертиза покажет, что это кровь Юлии Соломатиной. И тогда, Ирина Владимировна, разговор закончится. Начнется приговор.
Я встал и обошел стол, встав у нее за спиной. Это старый прием психологического давления. Она не видит меня, но чувствует мое присутствие, мое дыхание. Она чувствует угрозу затылком.
— Знаете, что вам светит? — заговорил я, наклоняясь к ее уху. — Групповое убийство по предварительному сговору. Пункт «ж», часть вторая, статья сто пятая. Это от восьми до двадцати лет. Или пожизненное. Но женщин у нас пожизненно не сажают, так что вы просто умрете в колонии. Лет через пятнадцать.
Я слышал, как она всхлипнула. Плечи ее затряслись.
— Но это не самое страшное, — я понизил голос до шепота. — Самое страшное — это то, что вы делаете со своим сыном.
Это был мой главный козырь, материнский инстинкт.
— Вы думаете, что спасаете его, — продолжал я, вбивая слова как гвозди. — Вы молчите, чтобы его прикрыть. А на самом деле вы топите его. Если вы будете молчать, суд решит, что вы всё спланировали, что вы хладнокровные монстры, которые заманили девочку, убили и сожгли. И Миша получит максимум — двадцать лет строгого режима. Он не выживет там, Ирина Владимировна. Он домашний мальчик. Его там сломают в первый же месяц.
Она закрыла лицо руками. Сквозь пальцы сочились слезы.
— Вы этого хотите? — Я вернулся на свое место и посмотрел ей в глаза. — Хотите, чтобы ваш сын сгнил в тюрьме из-за вашего упрямства? Или вы хотите дать ему шанс?
— Какой, какой шанс? — выдавила она.
— Шанс на жизнь, — сказал я твердо. — Если это была случайность, если он не хотел, если это был конфликт, аффект, ссора, — это другое дело. Это не спланированное убийство, это убийство по неосторожности или внезапно возникший умысел. Срок будет в два раза меньше. Но для этого нужна правда. Сейчас, пока мы не нашли тело сами.
Она смотрела на меня с дикой надеждой. Она хваталась за эту соломинку, которую я ей протягивал, не понимая, что соломинка эта все равно тюремная решетка, просто прутья чуть тоньше.
— Он не хотел, — прошептала она. — Правда, не хотел.
— Рассказывайте, — приказал я.
Внутри меня все сжалось в тугой комок. Охота подходила к концу. Зверь был ранен и готов сдаться. Она вытерла лицо ладонью, размазывая тушь. Теперь передо мной была не железная леди, а раздавленная стареющая женщина.
— Она пришла, они пили чай, — начала она сбивчиво. — Миша, он давно хотел девушку. У него не получалось. Он такой стеснительный. А тут она, красивая. Он думал, раз она пришла, то все будет. Он начал приставать.
— Уточняю, — без эмоций, только факты.
— Он просто хотел обнять! — вскрикнула она, защищая свое чадо даже сейчас. — А она... Она начала кричать, сказала, что он ей противен, ударила его по лицу.
Продолжение следует