Истории из жизни

— Ольга, готовься к пуску, — закричал я, набрасывая кабель на клемму. — На счёт три подавай энергию. — Семён, подожди, — её голос сорвался. — Датчик радиации в красной зоне. Если ты останешься там в момент пуска, ты получишь смертельную дозу. — Не надо обсуждать дозы, — я стиснул зубы. — Уводи сестёр в нижний горизонт. Сейчас... Раз, два... В этот момент где-то наверху раздался первый взрыв. Вертолёты начали обстрел полу бункера. Потолок зала дрогнул, и на меня посыпался град острых камней. Один из них рассёк плечо, но я даже не почувствовал боли...

Моё имя — Семён Петрович Соколов, мне 53 года. Последние пять лет я работаю егерем в самом труднодоступном районе Станового нагорья. Мой участок — это сотни километров тайги, отвесные скалы и заброшенные урановые рудники, в которые давно никто не рискует заходить. Да, у меня была совсем другая жизнь. Двадцать лет я отдал военной медицине, был ведущим полевым хирургом, полковником медицинской службы. Я прошёл три войны, вытаскивая пацанов с того света под обстрелами и в пыльных палатках госпиталей...

Телефон зазвонил в половине седьмого утра, когда Оля еще досматривала последний сон. Номер был знакомый: Зинаида Петровна. Сердце тревожно ёкнуло. Няня никогда не звонила так рано. — Оленька, прости, что бужу. — Голос старушки звучал глухо, словно она говорила, прикрывая трубку рукой. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Только обещай, что сделаешь так, как я прошу. — Зинаида Петровна, что случилось? Вам плохо? — Нет, нет. Со мной всё в порядке. Речь о тебе. Завтра не ходи на работу. Возьми отгул, скажи, что заболела, что угодно...

Оля достала из сумки флешку и положила на стол. — Вот здесь всё. Полный архив, который собрал Кирилл Воронцов перед своей гибелью. И видеозапись. — Она запнулась. — Видеозапись, на которой Тамара Львовна заказывает убийство собственного сына. Соловьёв замер. Потом медленно взял флешку. — Откуда у вас это? — Долгая история. Но я могу всё рассказать. И она рассказала: про няню, про Марину, про букинистическую лавку и спрятанные документы. Соловьёв слушал, не перебивая, только иногда делал пометки в блокноте...

Газетная вырезка легла на пластиковую столешницу. Бумага успела пожелтеть на сгибах, типографская краска слегка размазалась от времени. Глеб посмотрел на женщину, сидящую напротив. Елена не плакала. За десять лет в ней выгорело всё то отчаяние и та надежда, с которыми обычно приходят родственники пропавших. Осталось только ровное, глухое утомление. Газета была за прошлый месяц, районная, из тех, что развозят по поселкам вместе с почтой. Принесла она её ровным, бесстрастным голосом. Статья про браконьеров: нашли тело охотников в Черной Пади...

Двадцать лет я думала, что мой отец — святой. Человек, который вытащил меня с того света, когда у меня отказывало сердце. Человек, который спал на больничном стуле, ел холодную гречку из пластикового контейнера и держал меня за руку так крепко, будто мог удержать не только мои ладони, но и саму жизнь. Я носила цветы на его могилу каждую неделю. Пока не нашла старую записную книжку в его компьютере. Оказалось, мое сердце должно было биться в чужой груди. И теперь я каждый день пью чай с женщиной, чьего сына мой отец убил ради меня...

Вечерний город утопал в огнях. Люди спешили домой после работы: кто-то назначал встречи, кто-то просто пытался успеть на последний автобус. Для миллиардера Игоря Власова этот день был лишь очередным звеном в длинной череде успешных будней. Его имя знали в деловых кругах по всей стране: он владел строительными компаниями, сетью гостиниц и крупными инвестиционными проектами. Но в этот вечер его мысли были заняты не бизнесом и не цифрами отчетов. Рядом с ним в машине сидел его двенадцатилетний сын Максим...

Тишина в моей квартире всегда была особенной. Не пустой, как в заброшенных домах, а наполненной, плотной, сотканной из памяти о тридцати годах службы, запаха оружейного масла и старых книг. Но в тот вечер тишина казалась мне предательской. Я смотрел на часы: стрелки показывали половину восьмого. Моя дочь Алиса должна была привести своего жениха, Дмитрия, ровно час назад. Задержка сама по себе не тревожила — город стоит в пробках, жизнь есть жизнь. Тревожило другое: то, как Алиса говорила о нем по телефону...

Моя жизнь не пошла под откос только из-за сплетен. Иногда, когда я была одна, я тоже спрашивала себя: нужно ли мне давать опровержение? А потом вспоминала жадный взгляд Веры Ивановны через дверь. Вспоминала смех Лизы, когда они говорили о квартире. Вспоминала ту холодную трехминутную запись. И я знала, что мое молчание сейчас было не от слабости, а ради достоинства. Однажды ночью мне позвонил Михаил. Это был неизвестный номер, но я сразу узнала его голос, когда ответила. – Анна, – его голос звучал устало...

Я проехала почти половину пути от дома Михаила до своей съемной квартиры в Химках, как внезапно вспомнила о кофте. По спине пробежал холодок. Дело было не в ночном московском ветре, который проникал через щель в окне машины, а в самой вещи. Эта кофта не была похожа ни на одну другую. Это был кремовый кардиган со слегка открытым V-образным вырезом. На краю воротника мама с любовью вышила два маленьких цветка. Вручную, стежок за стежком, словно она всю жизнь занималась шитьем. Я резко затормозила. Колеса машины взвизгнули, оставив короткий след трения на асфальте...

В четыре утра в избе на краю Ладвозера зажглась керосиновая лампа. Семён Петрович Корнев, шестьдесят восемь лет, поднялся с панцирной кровати, не потревожив сна жены за тонкой стеной. Будильник он не заводил уже сорок лет. Внутренние часы у него «работали» ещё с сорок второго, с разведшколы под Москвой, куда он попал уже взрослым, двадцативосьмилетним мужиком, и откуда война выпустила его в сорок шестом таким, что родная мать первые сутки боялась с ним заговорить. Он умылся из эмалированного таза, провёл по щекам опасной бритвой на ощупь, без зеркала...

14 сентября 1994 года. Иркутская область. Нижнеудинский район. Егерь Захар Прокопьевич Миленев выехал на плановый объезд угодий в половине шестого утра, когда еще стояла тьма, а лес утопал в тумане по колено. Он делал это тридцать лет подряд: каждую осень и каждую весну, проходя по одним и тем же маршрутам, по натоптанным тропам. Захар знал здесь каждый ручей, каждый перевал и каждое солонцовое болото, куда лось приходит на водопой. Он помнил, где медведь оставляет свежие задиры на соснах, где рысь кладет след, а где волчья стая режет путь к зимним угодьям...