Истории из жизни

Михалыч нагрузил деревянные нарты едой доверху, сухими дровами, теплой одеждой, керосином для лампы, спичками, топором и пилой для работы. Вера шла рядом молча, плотно кутаясь в теплый тулуп, который он дал ей вместо лагерной телогрейки. На ногах у нее были валенки, на два размера больше, чем надо, но это было совершенно не страшно. Лучше большие, чем маленькие тесные. Михалыч впрягся в тяжелые нарты и потянул их по глубокому снегу вперед. Идти было очень тяжело. Снег невероятно глубокий, тропы никакой нет...

Сибирь, глухая тайга, зима 1987 года, мороз под 40, снег по пояс, ближайшая деревня в 50 километрах. Егерь Михалыч возвращался с обхода своего участка, где кроме зверя и птицы не было ни единой живой души. Он шел к своей избушке по глубокому снегу, мечтая о горячей бане и крепком чае с медом, когда вдруг заметил что-то совершенно странное и необычное: из трубы его собственной бани шел дым. Живой, густой, плотный дым, какой бывает только от свежих березовых дров. Михалыч остановился как вкопанный посреди заснеженной поляны...

Она наклонилась к самому уху Тамары и очень медленно, очень четко описала кулон. Маленькую металлическую звезду с зачерненным центром, старую, потертую, с выщербленным краем. — Скажи ему это. И скажи, тот, у кого эта звезда, будет ждать его завтра в полночь. Один. Если он не придет, Звезда ляжет на стол к твоему мужу вместе со всей историей. Тамара стала идеальным, ни о чем не догадывающимся посланником. Она несла ему не кулон, она несла ему концентрированный, неразбавленный страх. Зуев не мог пойти в милицию, не мог никому рассказать...

Дверь не распахнулась, она вылетела с треском и грохотом, сорванная из петель страшным ударом. Щепки брызнули во все стороны. Короткий, сдавленный вскрик матери оборвался в ту же секунду, как начался. Еще мгновение назад в доме пахло сливовым вареньем и тихим теплом августовского вечера 1978 года. И вот, уже в это тепло, в этот запах, в эту жизнь ворвался мрак. Четыре темных силуэта выросли в дверном проеме, заслонив собой уютное свечение лампочки на веранде. И от этого контраста, от этого внезапного...

Расписание товарных составов она выучила за два дня. В час 43 через переезд проходил гружённый состав на Екатеринбург. 60 вагонов, скорость около 40 км в час. Не останавливается. Дуло шёл быстро, руки в карманах, воротник поднят. Обрез за пазухой, как всегда. Зоя двинулась ему навстречу по обочине. Сгорбленная фигура в ватнике, шапке-ушанке, платок на лице. Бабка. Одна из сотен, бредущих по ночному Каменску от ларька до барака. Дуло не глянул в её сторону. Она поравнялась с ним в пяти метрах от рельсов...

Зоя Ремезова стояла у кухонного окна и смотрела, как Мирон учит Таю лепить снеговика во дворе. Ноябрьский вечер уже загустел до синевы. Фонарь над калиткой бросал жёлтый круг на утоптанный снег, и в этом круге двигались две фигуры, большая и крохотная. Мирон наклонялся, подавал дочери снежный ком, та хохотала так звонко, что было слышно сквозь двойные рамы. Из кастрюли на плите тянуло гречкой и тушеной курицей. Радиоприемник на холодильнике хрипел какую-то песню Пугачевой, а на столе лежала раскроенная ткань – васильковое платье для заказчицы с улицы Ленина...

Через полчаса всё было закончено. Дерябин был жив, но в его глазах больше не было ни власти, ни высокомерия. Там была только пустота. Учительница пошла в душевую. Она спокойно, тщательно вымыла руки дорогим финским мылом. Затем аккуратно протёрла ручки крана полотенцем. Вернувшись в комнату, бросила бильярдный кий прямо на лицо Дерябина, сняла свой рабочий халат, оставшись в неприметном тёмном платье, сунула халат в спортивную сумку. Она вышла из банного комплекса через чёрный ход для персонала...

1978 год. Крупный областной центр, название которого до сих пор не принято упоминать в связи с этим делом. Эпоха так называемого развитого социализма. На прилавках магазинов березовый сок в трехлитровых банках да пирамиды из рыбных консервов. А за хорошей докторской колбасой или индийским чаем со слоном выстраиваются многочасовые очереди. Но это для обычных людей. Существовала и другая реальность. Реальность спецраспределителей, чёрных «Волг» с номенклатурными номерами, закрытых цехов и путёвок в Карловы Вары...

Утром он встал раньше обычного, сделал яичницу на двоих и поставил чайник. Тима появился на кухне через десять минут, волосы взъерошены, глаза еще сонные, но уже внимательные. — Доброе утро, — сказал Павел. — Доброе, — сказал Тима и сел. Они позавтракали почти молча. Это был уже другой вид тишины, не напряженный, а просто утренний, бытовой. Такой, какой бывает, когда два человека едят за одним столом, и им не нужно заполнять воздух словами. — После завтрака, — сказал Павел, — я сегодня работаю из дома...

Ноябрь пришел злой. Не просто холодный — злой, с характером, с той особой промозглой сыростью, которая забирается под куртку, добирается до костей и остается там, даже когда уже стоишь под горячим душем. Павел вышел из подъезда в половине восьмого утра, как всегда. Серый двор, серое небо, серые лужи с тонкой корочкой льда по краям. В кармане ключи от машины, телефон, пропуск на работу. Все по-обычному, все привычно до скуки. Он шел к припаркованной у забора старой «семерке», правда, ухоженной, с облезающей краской на капоте, и уже нащупывал в кармане брелок...

1958 год. Город Каменск-Уральский дышал заводским дымом и надеждой. Советский Союз строил коммунизм, а простые люди строили свои маленькие счастливые миры в коммуналках и бараках. Виктор Семенович Громов работал токарем на заводе имени Куйбышева. Ему было 24 года, руки в мозолях, но крепкие, глаза ясные. Он никогда не стремился к большему. Ему хватало смены, получки по пятницам и вечеров с Лидией. Лида. Боже, как она улыбалась! Медсестра в районной больнице, тонкая как тростинка, с глазами цвета осеннего неба...

Прошло около полугода, прежде чем Катя решила рассказать ему про Ольховку. Она выбрала момент. Поздний вечер, пустой кабинет, они разбирали материалы по одному делу и оба устали настолько, что защитные механизмы работали вполнакала. Она достала тетрадь, уже не ту первую, а новую, в которую перенесла все из старой и добавила то, что собрала за восемь лет. Положила на стол перед ним. — Прочитай, — сказала она. Рябов читал долго, не быстро листая, а внимательно, так как читает следователь, который привык, что за каждым словом что-то стоит...