ОБЫЧНОЕ УТРО
Мы живем в спальном районе, в панельной девятиэтажке. Квартира хорошая, трешка, доставшаяся еще от моих родителей. Я, Дима, жена Аня и двое пацанов — Пашка и Егорка.
Утро вторника началось как под копирку. Зазвенел будильник, я нащупал его трясущейся рукой и убрал звонок, чтобы не разбудить Аню. Она спала на боку, поджав колени к животу, укрывшись одеялом до самого носа. Темные волосы разметались по подушке. Я посмотрел на неё и в который раз подумал: «Красивая. Моя».
На кухне я быстро сварганил бутерброды, залил кипятком доширак для старшего, Пашки, потому что он вечно не успевает в школу. Младший, Егорка, еще сопел в своей комнате, обложившись плюшевыми зайцами.
Аня вышла через десять минут, когда я уже допивал кофе. Она была в халате, сонная, но улыбнулась.
— Доброе, — сказала она хрипловатым со сна голосом, чмокнула меня в щеку и полезла в холодильник за йогуртом.
— Доброе. Пашку будить? — спросил я, кивая на часы.
— Давай я. Ты сегодня рано?
— Вечером тренировка у пацанов, потом повезу их. Вернусь поздно, часиков в одиннадцать.
Аня кивнула, не оборачиваясь. Она ковырялась в йогурте, смотрела в окно. Я тогда не придал значения этому её отсутствующему взгляду. Ну, подумаешь, не выспалась. Я доел, поцеловал её уже в губы, она ответила, но как-то механически.
— Люблю, — сказал я, надевая куртку.
— И я, — донеслось из кухни.
Весь день на работе я крутился как белка в колесе. Я мастер в цеху по ремонту двигателей, работа тяжелая, но привычная. В обеденный перерыв я сидел в раздевалке, листал ленту в телефоне и наткнулся на статус Ани в вотсапе. Она сменила аватарку. Раньше там была наша свадебная фотка, старая уже, а теперь просто какой-то цветок.
Я усмехнулся: «Озеленяется». И тут же написал ей: «Привет, как ты? Нравится новый аватар?»
Она прочитала сразу, но ответ пришел только через полчаса: «Норм. Просто захотелось сменить. Всё хорошо».
«Норм». Коротко и сухо. Обычно она писала «всё отлично», могла смайлик прислать или пожаловаться на младшего, что опять не ест кашу. А тут — «норм». Я списал это на женские перепады настроения. Бывает.
Вечером я забрал пацанов с тренировки. Они галдели в машине, обсуждали, как Пашка забил гол, а Егорка упал и разбил коленку. Я слушал их вполуха, думал о работе и о том, что надо бы махнуть на рыбалку в выходные. Мы заехали в магазин, купили молока, хлеба, взяли пацанам чупа-чупсы.
Дома нас встретил запах жареной картошки. Аня хлопотала у плиты. Я подошел сзади, обнял её за талию, уткнулся носом в шею.
— Устала? — спросил я.
Она слегка напряглась. На секунду. Совсем чуть-чуть.
— Есть немного.
Я не обратил внимания. Подумал: спина, наверное, болит или голова. Я разобрал сумку, пошел в душ. Аня накрыла на стол. Мы ужинали все вместе, пацаны рассказывали про школу, про то, как Егорка получил двойку по рисованию.
— Опять? — Аня покачала головой, но без злости. — Егор, ну когда ты уже начнешь стараться?
Егорка насупился и уткнулся в тарелку.
— Он у нас художник-абстракционист, — пошутил я.
Аня не засмеялась. Она просто смотрела в тарелку и ковыряла вилкой картошку.
Потом были сборы в школу, сказка на ночь для Егорки, тишина. Мы лежали в кровати. Я включил телевизор, шел какой-то старый фильм. Аня отвернулась к стенке. Я подвинулся к ней, положил руку на плечо, хотел обнять, может быть, больше. Она не отодвинулась, но я чувствовал — она здесь не со мной. Тело было рядом, а мыслями она улетела куда-то далеко.
— Ань, ты чего? — шепотом спросил я. — Случилось что?
— Нет, Дима. Просто устала. Голова болит. Давай спать.
Я вздохнул, убрал руку и уставился в потолок. Она заснула быстро, а я все ворочался. Смотрел на её затылок, на изгиб спины под одеялом и чувствовал какую-то странную пустоту в груди. Будто стену между нами поставили. Тонкую, прозрачную, но стену.
Это была первая ночь, когда я заснул, не поцеловав её на ночь. А она даже не заметила.
ТЕЛЕФОН
Прошла неделя. Наверное, если бы я был повнимательнее, то заметил бы всё раньше. Но мужики, мы же такие — пока гром не грянет, мужик не перекрестится.
Аня стала поздно ложиться. Раньше мы всегда выключали свет в районе одиннадцати, могли еще поболтать в темноте, обсудить планы. Теперь она говорила, что не хочет спать, что почитает или посмотрит сериал на планшете. Я засыпал один, просыпался от того, что она тихонько ложилась рядом часа в два ночи.
Телефон. Вот что меня начало бесить. Она всегда таскала его с собой. Если она шла в туалет — телефон с собой. Если ставила чайник — телефон лежал на столешнице экраном вниз. Раньше она могла кинуть его где попало: на кровати, на кухне, забыть в прихожей. Теперь он всегда был под рукой, и всегда стоял на беззвучном режиме.
Однажды я зашел в спальню, чтобы взять носки из комода. Аня сидела на кровати, улыбаясь в телефон. Улыбалась по-особенному — не так, как она улыбалась мне или детям. Так улыбаются, когда читают что-то очень приятное, личное.
Я подошел. Она вздрогнула, резко убрала телефон в карман халата.
— Чего испугалась? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Напугал. Нельзя так подкрадываться.
— Кто пишет? — я кивнул на карман.
— Да так, Настя с работы. Смешную картинку прислала. — Она встала и прошла мимо меня в коридор. — Ты носки взял?
Я взял носки. Но картинку от Насти она могла бы и показать. Раньше показала бы.
Вечером того же дня я задержался на работе. Приехал домой около девяти. Пацаны были у моей мамы, остались с ночевкой, мы договаривались заранее. Я думал, мы с Аней побудем вдвоем, посмотрим кино, купил по дороге бутылку вина и торт «Птичье молоко», она такой любит.
Открываю дверь своим ключом. В прихожей темно, но в зале горит свет. Слышу её голос. Она говорит негромко, но слышно хорошо. В коридоре акустика.
— Ну да, смешной… Да нет, он сегодня у мамы… Я тоже скучаю… Скоро увидимся…
Я замер. В одной руке пакет с вином и тортом, в другой — ключи. Она разговаривает в трубку так, как должна разговаривать со мной. Не с подругой Настей. «Скучаю» — подругам так не говорят.
Я шагнул в зал. Аня стояла у окна, спиной ко мне, в одной футболке, босиком. Она не слышала, как я вошел.
— Ладно, целую, — сказала она и убрала телефон.
Тут она обернулась и увидела меня. Лицо её сначала вытянулось от испуга, потом она через силу улыбнулась.
— Ой, Дима! А я не слышала, как ты вошел. А чего так рано?
Я молча поставил пакет на журнальный столик. В горле пересохло.
— С кем ты говорила?
— С мамой, — ответила она слишком быстро. — Спрашивала, как пацаны.
— Ты сказала «целую».
— Ну и что? Я маму целую.
— Ты никогда не целуешь маму в трубку. Ты ей говоришь «пока».
Аня отвела глаза. Она прошла мимо меня к дивану, села, поджав ноги.
— Дима, что за допрос? Ты мне не веришь?
Я подошел к ней, сел рядом. Взял её за руку. Рука была холодной.
— Аня, я слышал, что ты сказала. «Скучаю». Ты говорила с мужиком.
Она вырвала руку. Глаза ее заблестели, но не от слез, а от злости.
— Ты с ума сошел? Следишь за мной? Подслушиваешь? Это ты мне не доверяешь?
— Я не подслушивал. Я вошел и услышал. Аня, скажи мне правду. Это все, о чем я прошу.
Она вскочила с дивана, заметалась по комнате. Потом остановилась, уперлась руками в бока.
— Хватит! Я устала от твоей ревности! У меня нет никаких мужиков, понял? Это была мама! Если ты мне не веришь, может, нам вообще не о чем говорить!
Она выбежала из зала и захлопнула дверь в спальню. Я слышал, как щелкнул замок.
Я остался один. Посмотрел на пакет. Вино, торт. Дурак.
Я сидел в темноте до полуночи. Перебирал в голове последние недели. Её холодность, телефон, ночные бдения. И этот голос. «Скучаю. Целую». Голос был мягкий, нежный. Таким голосом с мамой не говорят.
Я не стал ломиться в дверь. Лег на диване в зале, укрывшись пледом. Спать не мог. Смотрел в потолок и слушал тишину. За стеной, в спальне, тоже было тихо. Она не плакала. Она просто молчала.
Утром я ушел на работу раньше обычного. Аня еще спала, или делала вид, что спит. На кухонном столе стояла моя кружка с недопитым кофе со вчерашнего вечера. Я посмотрел на неё и понял: что-то сломалось. И это что-то уже не склеить простым разговором.
ВСТРЕЧА
Я промучился еще две недели. Пытался делать вид, что ничего не случилось. Аня тоже играла в хорошую мину. Но игра у нас обоих была так себе. Разговоры стали короткими, как команды в армии: «Помой посуду», «Забери детей», «Купи хлеба».
Я стал замечать детали. Раньше она всегда ждала меня с работы, могла подойти, обнять, спросить, как дела. Теперь она сидела в своей «ВКонтакте» или в «Телеграме» и даже головы не поднимала, когда я входил.
В субботу она собралась «к подруге». Надела новое платье, которое я раньше не видел. Яркое, с цветами. Она вообще редко носила яркое, говорила, что не ее стиль.
— К Насте идёшь? — спросил я, наблюдая, как она красит ресницы перед зеркалом в прихожей.
— Ага.
— Давно вы с ней не виделись. Передавай привет.
— Передам.
Она чмокнула меня в щеку, пахнуло духами. Новыми. Я таких запахов у нее не помнил.
Как только за ней закрылась дверь, я подошел к окну. Наш двор как на ладони. Минут через пять она вышла из подъезда, быстрым шагом направилась к остановке. Села в маршрутку и уехала.
Я набрал номер Насти. Мы были знакомы, она нормальная тетка, мы даже пару раз семьями шашлыки жарили.
— Привет, Насть, это Дмитрий, Анин муж.
— О, Дима, привет! — голос у Насти был веселый. — Редко звонишь. Случилось чего?
— Да нет, всё нормально. Я вот звоню, Аня к тебе пошла, я хотел узнать, может, торт какой купить, чтобы ты не заморачивалась с чаем.
Пауза. Короткая, но я ее услышал.
— Ко мне? — переспросила Настя. — Дима, а мы с ней не договаривались сегодня. Я вообще на даче с родителями.
У меня внутри все оборвалось.
— Понял. Значит, я перепутал. Наверное, к другой подруге. Извини.
— Дима, ты чего? Голос у тебя странный. Всё хорошо?
— Да, все хорошо. Пока.
Я положил трубку. Руки затряслись. Я сел на табуретку на кухне и смотрел в одну точку. Она мне врала. В глаза врала.
Дальше было как в тумане. Я оставил пацанов на соседку, тетю Любу, сказал, что срочно надо уехать. Сам сел в машину и поехал в центр. Я знал только одно место, куда можно пойти посидеть в субботу вечером — небольшая кофейня на улице Мира. Мы иногда ходили туда с Аней раньше, когда еще без детей могли позволить себе посидеть вдвоем.
Я припарковался напротив. Сидел в машине, смотрел на вход. Зачем я сюда приехал, я и сам не понимал. Надеялся, что ошибаюсь? Или уже знал правду и хотел увидеть её своими глазами?
Через полчаса я увидел её. Она вышла из кофейни под руку с мужиком. На вид лет сорок, в дорогой куртке, высокий. Он что-то говорил ей, она смеялась. Смеялась так искренне, как не смеялась со мной уже давно. Потом он остановился, взял её лицо в ладони и поцеловал. Не по-дружески, не в щечку. Долгий, настоящий поцелуй.
Я сжал руль так, что побелели костяшки. В голове стучало: «Не выходи. Не выходи из машины». Если бы я вышел, я бы убил его. Просто взял бы за горло и душил, пока не перестанет дышать.
Они сели в его машину, новую, блестящую, и уехали. Я даже номера не запомнил. Сидел и смотрел, как тают огни в темноте.
Домой я вернулся за полночь. Аня уже была дома. Сидела на кухне, пила чай, в том же новом платье, но уже помятом. Увидела меня, улыбнулась.
— Привет. А ты где был? Я волновалась.
Я стоял в дверях кухни и смотрел на неё. Красивая. Моя жена. Мать моих детей.
— Как Настя поживает? — спросил я тихо.
— Хорошо, — кивнула она, отводя глаза. — Передавала тебе привет.
— Она на даче была с родителями.
Аня замерла. Чашка в её руках дрогнула. Она медленно поставила её на стол.
— Ты звонил Насте?
— Звонил.
Тишина повисла в кухне, густая, как кисель. Мы смотрели друг на друга. Я ждал, что она скажет. Врунья талантливая, может, придумает что-то новенькое. Но она молчала.
— Я вас видел, Аня. В кофейне. И как он тебя целовал. Тоже видел.
Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Она заплакала. Впервые за всё это время.
— Дима, прости... — голос её был глухим, сквозь пальцы. — Я не хотела... Так вышло...
Я повернулся и вышел из кухни. Ушел в спальню, закрыл дверь. Лег на кровать, не раздеваясь. Слышал, как она ходит по квартире, как плачет на кухне. А я лежал и смотрел в стену.
Во сне я увидел нашу свадьбу. Она в белом платье, смеется, бросает букет. Я ловлю её на руки и кружу. Крики «Горько!». А потом просыпаюсь в холодном поту, и рядом никого нет.
ПРАВДА
Утро было тяжелым. Я не спал почти всю ночь, под утро провалился в забытье, а встал разбитый. Вышел на кухню. Аня сидела за столом, бледная, с красными глазами. Перед ней стояла чашка остывшего чая.
— Пацанов нужно отвезти к маме, — сказал я. Голос был чужой, хриплый. — Не хватало, чтобы они это видели.
Она кивнула, не поднимая глаз.
Я отвез детей к моей матери. Сказал, что мы с Аней приболели, чтобы не приезжали пару дней, боимся их заразить. Мать поворчала, но внуков забрала.
Вернулся домой. Аня сидела в той же позе на кухне. Я сел напротив.
— Рассказывай, — сказал я. — Только без вранья. Я имею право знать.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она сдерживалась.
— Его зовут Игорь. Мы познакомились три месяца назад... На тренинге. Я ходила на курсы по личностному росту, помнишь, я говорила?
Я кивнул. Помнил. Она тогда записалась, говорила, что хочет развиваться, найти себя. Я только поддержал, думал, пусть сходит, развеется.
— Он был тренером? — спросил я.
— Да. Он психолог. Он... — она запнулась. — Дима, я не искала этого. Честно. Просто он меня слушал. Понимаешь? Он слушал, что я говорю. Ему было интересно, что у меня в голове, чего я хочу, о чем мечтаю.
— А я? — вырвалось у меня. — Я тебя не слушал?
— Ты слушал, — она покачала головой. — Но ты слышал не меня. Ты слышал быт. Ты спрашивал: «Что купить?», «Что приготовить?», «Где деньги?». А он спрашивал: «Что ты чувствуешь?», «Чего ты боишься?», «О чем плачешь ночами?».
Я молчал. Потому что она была права. Я не спрашивал её о чувствах. Мне казалось, что если я приношу зарплату, чиню розетки и вожу детей на тренировки — этого достаточно. Я любил её делом. А ей, оказывается, нужно было слово.
— У вас было? — спросил я прямо.
Она опустила глаза.
— Да.
Я встал из-за стола. Подошел к окну. За окном был серый день, моросил дождь. В голове было пусто. Ни злости, ни обиды. Одна пустота.
— Зачем ты замуж выходила, Аня? — спросил я, не оборачиваясь. — Зачем детей рожала? Чтобы через десять лет найти какого-то психолога, который тебя выслушает?
— Я люблю тебя, Дима. — Голос её дрожал. — Я люблю тебя до сих пор. Но я... я запуталась. Он дал мне то, чего мне не хватало. А ты дал мне всё остальное. Я не могу выбрать.
Я обернулся. Она смотрела на меня, и в глазах её была такая боль, что у меня сердце сжалось. И злость прошла. Осталась только усталость.
— Значит, выбирать не надо, — сказал я тихо. — Ты уже выбрала. Когда легла с ним в постель, ты выбрала.
— Я не хочу терять семью! — вскочила она. — Я не хочу терять тебя!
— А меня уже нет, — ответил я. — Тот Димка, который тебя любил и верил тебе, он умер сегодня ночью. Я теперь просто человек, с которым ты живешь. Пока не решишь, что делать дальше.
Я ушел в гараж. Сидел там, пил пиво, хотя не пью обычно. Думал о том, как жить дальше. Пацаны, квартира, общий быт, общие воспоминания. Как это делить? Как смотреть друг на друга завтра?
Вернулся поздно вечером. Аня сидела в зале, смотрела телевизор. На экране мелькали какие-то лица, но она не видела их. Я прошел мимо, в спальню. Лег на свою половину кровати. Через полчаса она пришла, легла на свою. Мы лежали, как два чужих человека в гостинице, боясь пошевелиться.
— Дима... — прошептала она в темноте.
— Спи, Аня. Завтра поговорим.
Но разговора завтра не было. И послезавтра тоже. Мы существовали параллельно. Дети приехали от бабушки, и мы надели маски. Улыбались, шутили, спрашивали про оценки. А ночью снова ложились на разные края кровати, и между нами была пропасть.
Я думал, что самое страшное позади. Что правда, какой бы горькой она ни была, лечит. Но я ошибался. Самое страшное было впереди.
РАЗРЫВ
Месяц мы жили в аду. Каждый день как на вулкане. То я срывался, кричал на неё, припоминал каждую мелочь. То она плакала и просила прощения, обещала, что всё прекратит, что больше никогда. То мы молчали по три дня, разговаривая только через записки на холодильнике.
Дети чувствовали. Пашка стал замкнутым, огрызался в школе. Егорка начал мочиться по ночам, хотя уже три года как сухой был. Я видел, как Аня по ночам сидит над его кроватью, меняет простыни, гладит по голове, и сама плачет. Жалко было всех. И её, и пацанов, и себя.
Я пытался простить. Честно пытался. Думал: «Ну ошиблась, ну бывает. Люди живут дальше». Но как только я видел её телефон, как только она задерживалась на работе лишние полчаса, меня начинало трясти. В голове всплывали картинки: как он её целует, как они в машине... Кровь закипала, и я снова становился зверем.
Однажды она не пришла ночевать. Сказала, что у подруги, что поругались, ей нужно выговориться. Я не поверил. Позвонил Насте снова. Настя тяжело вздохнула в трубку:
— Дима, я не знаю, что у вас происходит. Но Аня у меня не была.
Я сел в машину и поехал к той кофейне. Просто покатался по району. И увидел их. Они стояли у подъезда какого-то дома, он курил, она стояла рядом, прислонившись к стене. Он что-то говорил, она слушала и улыбалась. Улыбалась!
Я вышел из машины. Подошел. Они увидели меня только когда я был в трех метрах. Аня побледнела, Игорь напрягся.
— Дима... — начала она.
— Заткнись, — оборвал я её. Посмотрел на него. — Ты, психолог хренов. Ты хоть знаешь, что у нас дети? Что она мать? Тебе плевать?
Он выбросил сигарету, поправил очки.
— Дмитрий, я понимаю ваши чувства. Давайте поговорим спокойно. Я не хочу разрушать семью, я...
— Ты её уже разрушил, — перебил я. — Ты просто кусок...
Я не сдержался. Ударил. Кулаком в лицо. Он упал, очки отлетели в сторону. Я навис над ним, хотел добавить, но Аня повисла у меня на руке, закричала:
— Дима, перестань! Хватит!
Я отшвырнул её, она ударилась о стену. Посмотрел на неё, на него, на разбитые очки. Стало противно. До тошноты противно.
— Подавай на развод, — сказал я ей. — Я с тобой больше жить не буду.
Я уехал. Всю ночь мотался по городу, остановился только утром у матери. Забрал детей, сказал, что мы переезжаем ко мне, что у нас ремонт. Мать смотрела с подозрением, но не лезла.
Аня звонила сто раз. Я сбрасывал. Потом она приехала к дому, караулила у подъезда. Я прошел мимо, как мимо пустого места.
— Дима, дай мне вещи собрать! — крикнула она вслед.
— Собирай. Я позвоню, когда уеду с пацанами.
Через неделю я вывез детей к матери на все лето. Вернулся в пустую квартиру. Аня пришла, молча собрала чемоданы. Стояла в дверях, смотрела на меня.
— Я люблю тебя, — сказала она тихо.
— Иди к своему психологу. Пусть он тебя лечит.
Она ушла. Дверь захлопнулась. Я остался один в квартире, где всё напоминало о ней. Её запах на подушках, её вещи в шкафу, которые она не забрала. Её фотографии на стенах.
Я напился. Впервые в жизни напился в одиночку. Сидел на кухне, пил водку и смотрел в окно. За окном была та же серая девятиэтажка, тот же двор, те же люди. Только меня больше не было. Был пустой человек в пустой квартире.
Ночью мне приснился сон. Будто мы с Аней молодые, еще до свадьбы, идем по парку, она держит меня за руку, смеется, и говорит: «Дима, я с тобой навсегда». Я просыпаюсь от собственного крика.
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ
Прошло полгода. Развод оформили быстро, без скандалов, поделили всё мирно. Аня живет в съемной квартире недалеко от школы, чтобы пацаны могли сами ходить. Мы договорились: они живут неделю у меня, неделю у неё. Встречаемся только на нейтральной территории, когда передаем детей.
Я сменил работу. Ушел из цеха, устроился в такси. Больше времени, больше денег, и некогда думать. Крутишь баранку, слушаешь пассажиров, они рассказывают свои истории, и как-то легче.
Пашка поступил в секцию по боксу. Я сначала не хотел, думал, драться научится, но тренер сказал, что ему нужен выплеск энергии. Помогло. Перестал огрызаться, стал спокойнее. Егорка ходит к психологу, Аня водит. Я сначала был против, но потом увидел результат — перестал писаться, стал разговаривать. Видно, им нужна была помощь.
С Аней мы научились общаться. Без криков, без претензий. Просто родители общих детей. Я заезжаю за пацанами, она выносит им рюкзаки, мы перекидываемся парой фраз о школе, о здоровье, о планах. Она похудела, стала другой. Взгляд взрослее, жестче. Иногда я ловлю себя на мысли, что она мне всё еще нравится. Но сразу гоню это. Прошлое не вернуть.
Однажды я заехал за пацанами, а она стояла на улице, курила. Раньше она не курила.
— Ты чего? — спросил я, кивая на сигарету.
— Нервы, — усмехнулась она. — Бросаю уже который раз.
— Игорь где? — спросил я. Не потому, что ревновал. Просто спросил.
— Нет Игоря, — она выдохнула дым. — Он испарился, как только узнал, что я ушла от тебя и живу в съемной квартире. Ему нужна была женщина без проблем, с которой можно кофе пить и говорить о высоком. А с бытовухой он не дружит.
Я промолчал. Не стал говорить: «Я же предупреждал». Какой смысл?
— Тяжело одной? — спросил я.
— Тяжело. Но жить можно. Пацаны помогают. Пашка уже взрослый, за Егоркой смотрит, когда я на работе.
Она докурила, затоптала бычок.
— Ладно, Дим, я пойду. Спасибо, что спросил.
Она повернулась и пошла к подъезду. Я смотрел ей вслед. Та же походка, те же волосы. Чужая женщина.
Вечером я сидел на кухне, пил чай. Пашка делал уроки в своей комнате, Егорка рисовал за столом. Тишина. Спокойно. Я вдруг понял, что уже не злюсь. Не на неё, не на него, не на себя. Отпустило.
Егорка поднял голову от рисунка:
— Пап, а мама к нам придет на Новый год?
Я задумался. Мы договаривались, что праздники делим. Но, наверное, можно сделать исключение.
— А ты хочешь?
— Хочу. Чтобы вместе.
Пашка выглянул из комнаты, внимательно посмотрел на меня.
— Я поговорю с мамой, — сказал я. — Может, и придет.
Егорка улыбнулся и снова уткнулся в рисунок. Я смотрел на них и думал: вот что осталось. Вот что главное. Не наша любовь, не наша обида, не наш развод. А эти двое пацанов, которые хотят, чтобы мы были вместе хотя бы на Новый год.
Я взял телефон. Написал Ане: «Привет. Пацаны спрашивают про Новый год. Давай встретим его все вместе, а? Для них».
Она прочитала сразу. Долго печатала ответ. Наконец пришло: «Хорошо. Давай. Спасибо».
Я убрал телефон. Подошел к Егорке, посмотрел через плечо. Он рисовал наш дом. Большой, с окнами. И четыре фигурки под ёлкой: папа, мама, Пашка и он.
— Красиво, — сказал я, положив руку ему на голову. — Очень красиво, сынок.
В окно стучал дождь. Но в груди было тепло. Не от любви, нет. От чего-то другого. От того, что жизнь продолжается. И она, оказывается, бывает разной. Не только черной и белой. А всякой. И в этой всякой жизни есть место и боли, и прощению, и простым рисункам на простой бумаге.
Я включил чайник, чтобы заварить свежий. За окном зажигались огни в соседних домах. Где-то там, в одной из этих точек, живет она. Моя бывшая жена. Мать моих детей. Женщина, которую я любил больше жизни. И которую, кажется, до сих пор люблю. Только теперь по-другому. Тихо. Без претензий. Просто как часть моей жизни, которая останется со мной навсегда, даже если мы больше никогда не будем вместе.
— Пап, а чай сладкий будет? — спросил Егорка, отрывая меня от мыслей.
— Будет, — ответил я. — Очень сладкий.