Дарья Десса. Авторские рассказы
Мадам Запах
Всякий, кто хоть раз видел Алевтину Борисовну на охоте, понимал: перед ним либо городская сумасшедшая, либо человек настолько богатый, что правила внешнего вида его давно не касаются. Истина, как водится, оказывалась посередине – и одновременно ни тем, ни другим.
Наше знакомство случилось полтора года назад, в приёмной директора одного известного театра. Когда я зашла, в углу сидела какая-то женщина и разглядывала потрёпанный справочник по текстилю с таким видом, будто держала в руках Библию.
Кардиган на ней был цвета «ну и ладно» – не синий, не серый, не бежевый, просто существующий. Рядом на полу дышал баул. Именно дышал – другого слова не подобрать. Из недр его исходил устойчивый запах десятилетий, прожитых в плотном контакте с чужими вещами. Запах был основательный, многослойный, почти биографический.
– Вы на собеседование? – спросила она, не поднимая глаз от справочника.
– Да. На ассистента костюмера. А вы?..
– Хорошо. Подойдёт.
Только через десять минут выяснилось, что её зовут Алевтина Борисовна, и она и есть тот самый костюмер. Никакого кадровика не было. Собеседование уже прошло. Решение было принято, пока она листала справочник и краем уха слушала, как кандидат сначала мнётся в коридоре, а потом рассматривает её в приёмной. Позже она объяснила принцип отбора: «Если человек умеет молча ждать – он умеет работать. Остальному научим».
* * *
Работа оказалась примерно такой, какой её никто и не ожидал. По вторникам – секонд-хенд на Пролетарской. По средам – два таких же магазина в центре и один у метро. По четвергам – блошиный рынок, если погода позволяла, и ещё один секонд-хенд, если не позволяла. Алевтина Борисовна держала в голове расписание всех точек города, включая дни завоза, имена продавцов и историю особо выдающихся находок.
У неё был блокнот. Небольшой, замусоленный, с потёртыми уголками – видимо, ровесник некоторых экспонатов. Туда она записывала адреса, даты завоза, характеристики конкретных точек. «Здесь хорошо берут из Скандинавии», «сюда сдают со старых дач – фактура интересная», «в пятницу после обеда приходит дама с Васильевского – всегда что-то приличное». Это был не блокнот, а разведывательная карта территории.
– Вот здесь в марте продавали потрясающий бархат, – говорила она однажды, сворачивая в очередной дворик. – Терракотовый. Опоздала на двадцать минут – ушёл.
– Кто купил?
– Неизвестно. Продавец сказал – женщина, немолодая, с собакой. Собака, говорит, тоже понюхала.
– Собака понюхала бархат?
– Собаки разбираются в качестве. Не то что некоторые люди. – Алевтина Борисовна произнесла это совершенно серьёзно и свернула направо. – С тех пор по вторникам приезжаю в восемь утра.
Онегин, для которого предназначался бархат, так и не получил своего камзола. Зато у Алевтины Борисовны появился принцип: никогда не опаздывать. И негласное правило: к восьми утра надо быть у входа раньше продавцов, чтобы видеть, как открывают замок. Это она называла «взять плацдарм».
* * *
Роковой октябрьский вторник начался штатно. В восемь утра – секонд-хенд на Пролетарской. Алевтина Борисовна уже стояла у входа, когда ещё открывали дверь. Баул висел на плече, прозрачные пакеты были наготове. Вид – человека, готовящегося к серьёзной операции. Рядом с ней топталась пожилая дама с хозяйственной тележкой и юноша в наушниках – очевидно, тоже завсегдатаи. Все трое смотрели на дверь с одинаковым выражением охотников, отслеживающих добычу.
Внутри пахло так, как во всех секонд-хендах мира: слоями чужих историй, дешёвым стиральным порошком и едва уловимым духом эпох, которые давно никому не нужны. Алевтина Борисовна вдохнула и расцвела.
– Сегодня хороший день, – сообщила она. – Чувствуется.
Спорить я не стала. За полтора года совместной работы выяснила, что нос у неё работает как профессиональный инструмент – не в смысле запахов, а в смысле предчувствий. Если говорила «хороший день» – что-нибудь да найдётся. Если молчала – значит, сегодня только по списку и без самодеятельности.
Разошлись по залу. Задание было стандартное: мужская одежда сороковых-пятидесятых, желательно шерсть, желательно с пуговицами интересной формы. Театр готовил постановку, Алевтина Борисовна искала фактуру. Не костюм – именно фактуру. «Костюм я сошью сама, – объясняла она. – Но ткань должна помнить то время. Новая ткань не помнит ничего. Она как человек без биографии – красивая, но пустая».
Пальто обнаружилось в дальнем углу, среди зимнего развала. Тёмно-синее, двубортное, с широкими лацканами – именно то. На вид лет семьдесят, не меньше. Ткань плотная, живая, явно не синтетик. Пуговицы – роговые, чуть потёртые по краям, с едва различимым рисунком. Такие пуговицы Алевтина Борисовна могла описывать отдельно, долго и с подробностями.
Моя начальница в этот момент была где-то в женском отделе – оттуда доносилось тихое, сдержанное восклицание, которое у другого человека означало бы «нашла сто рублей», а у неё – примерно «отыскала сокровище». Тащить пальто через весь зал было неудобно: вещь тяжёлая, народу прибавилось, между рядами не особо развернёшься. Решение пришло само: накинуть на плечи и нести так. Просто и практично.
Дойти не успела.
– Девушка.
Голос принадлежал охраннику. Молодой, плечистый, в чёрной форме и взглядом человека, который сегодня уже поймал двух нарушителей и внутренне готов к третьему. Стоял он так, как это делают люди, уверенные в своей правоте: слегка расставив ноги, с руками сложенными перед собой на причинном месте.
– Девушка, снимите пальто.
– Простите?
– Пальто, говорю, снимите. Вы его не оплатили.
Ситуация стала проясняться с неприятной скоростью. Пальто было надето поверх собственного свитера. Куртка осталась в примерочной. Человек в таком виде выглядит ровно так, как выглядит. То есть жулик.
– Понимаете, – начала объяснять медленно и с расстановкой, – это не моё пальто. Я его взяла, но ещё не оплатила. Несу к кассе. Точнее, к своему руководителю, а потом к кассе. Мы костюмеры из театра.
– Театр, – повторил охранник. Медленно. Как повторяют слова, в которые не верят, но проверяют на прочность.
– Да. Ищем вещи для спектакля. Исторический период – сороковые годы ХХ века, понимаете? Нам нужна аутентичная ткань, настоящие пуговицы. Это пальто идеально подходит.
– Документы есть?
Документы были. Паспорт лежал в куртке, висящей в примерочной. Я оставила её там, поскольку мне нужно было пройти метров десять и быстро вернуться. Но идти туда значило потерять слишком много времени, а мой шеф этого терпеть не может. И что делать? В этот момент сзади раздались шаги, и знакомый запах накрыл всё пространство вокруг, как плащ-невидимка.
– Серёжа, – произнесла Алевтина Борисовна.
В голосе не было ни удивления, ни спешки. Просто имя – как пароль.
– Алевтина Борисовна, – ответил охранник и слегка, почти незаметно, вытянулся.
– Это мой ассистент. Несла пальто ко мне. Всё нормально?
– Да, конечно, извините. Не узнал сразу.
Серёжа мягко отступил на шаг и занял прежнюю позицию у стойки. Алевтина Борисовна взяла пальто за воротник двумя пальцами, осмотрела придирчиво – ворот, лацканы, швы – с видом хирурга, оценивающего пациента.
– Хорошее, – вынесла вердикт. – Берём. Заворачивай в бумагу, не мни лацканы. И пуговицы посмотри – если все на месте, это редкость, – и спокойно пошла обратно в женский отдел, где её, по всей видимости, ждало ещё что-то неотложное.
По дороге к машине – к чёрному, безупречно чистому внедорожнику, припаркованному у входа с хозяйской небрежностью человека, который точно знает, что эвакуатор к нему не подъедет – Алевтина Борисовна рассказала, что Серёжа работает здесь уже три года, что его мама шьёт замечательные шторы, а сам он в прошлом занимался борьбой и теперь подрабатывает на нескольких точках.
– Вы его давно знаете?
– Года два. Он тогда только пришёл, не разобрался ещё в людях. Остановил меня с тканью – думал, краду. Потом разобрался.
– То есть вас тоже задерживали?
– Три раза, – она ответила совершенно спокойно, как говорят о чём-то давно переосмысленном. – Первый раз в девяносто седьмом году, с отрезом сукна. Тогда пришлось позвонить режиссёру, чтобы подтвердил. Второй раз с манекенной головой – тут уже вызвали полицию, потому что голова торчала из баула. Третий раз здесь, с Серёжей.
– И как – манекенная голова?
– Пришлось объяснять сорок минут. Полицейские оказались приятные, один потом пришёл на спектакль. – Она открыла багажник, аккуратно уложила пальто поверх остальных свёртков. – Ты думала, что тебя арестуют?
– Немного.
– Полезный опыт, – сказала она без тени иронии. – Садись, едем на Садовую. Там по средам завоз.
– Но сегодня вторник.
– Именно. Значит, там сейчас пусто и можно спокойно посмотреть остатки с прошлой недели. Гоша предупредил, что в понедельник привезли партию с дачного аукциона. Там может быть интересное.
На Садовой оказался знакомый охранник Михаил – бывший военный. Алевтина Борисовна справилась о здоровье его спины и порекомендовала врача. Мужчина сказал спасибо и лично проводил в нужный отдел, минуя очередь у примерочной.
Гоша со склада – невысокий, быстрый, с карандашом за ухом – вышел навстречу сам, не дожидаясь, пока его позовут.
– Алевтина Борисовна, вот смотрите, тут вчера из одной коробки достали – я сразу отложил. – Он протянул что-то завёрнутое в газету. – Не знаю, что это, но решил, что вам надо показать.
Внутри оказался кусок ткани – тяжёлый, тёмно-зелёный, с едва различимой полосой. Алевтина Борисовна развернула, поднесла к свету, потёрла между пальцами.
– Камвольная шерсть, – сказала она. – Советская, конец пятидесятых. Гоша, это где было?
– В дачной партии. Там ещё посуда была и лыжи.
– Лыжи нам не нужны. А вот это берём. Сколько метров?
Гоша не знал. Они пошли мерить вместе, и выяснилось, что три с половиной – ровно на пиджак с запасом.
Пока шло взвешивание и оформление, Алевтина Борисовна рассматривала остальное содержимое коробок с видом человека, для которого чужой архив – открытая книга. Здесь она видела не вещи, а биографии. Вот пальто, явно ношеное по праздникам – аккуратно, без вытертостей на локтях, значит, хозяин берёг. Вот юбка с запасной пуговицей, пришитой с изнанки на отдельной нитке – хозяйка была практичная, предусмотрительная. Вот галстук с пятном, которое пытались вывести, но не вывели – зато не выбросили, потому что хороший.
– Каждая вещь – это история, – говорила она, не отрываясь от осмотра. – Театр делает то же самое: рассказывает истории. Поэтому правильный костюм важнее, чем думают режиссёры. Хотя им об этом лучше не говорить.
– Почему?
– Начнут спорить. Режиссёры любят спорить. Лучше просто принести правильный костюм и молчать. Они потом сами почувствуют разницу.
* * *
Домой с моей начальнице – то есть в элитный жилой комплекс с подземной парковкой и консьержем в фойе – вернулись в половине третьего. Баул занял своё место у входа. Пальто, тщательно завёрнутое в бумагу, отправилось в специальную комнату – туда, где на стеллажах стоят коробки с пуговицами, рассортированными по эпохам, лежат метры ткани, каждый с биркой, и хранятся эскизы, блокноты и справочники, которые любой антиквар принял бы с радостью.
Алевтина Борисовна сняла пуховичок, повесила его на крючок и прошла в мастерскую. Там уже ждали эскизы, булавки, манекен в жилете, недошитый рукав и всё то, ради чего, собственно, и ведётся охота по вторникам, средам и четвергам.
На следующий месяц тёмно-синее пальто из сорок восьмого года появилось на сцене в роли костюма главного героя. Публика аплодировала. Критики писали о точности деталей и атмосфере эпохи. Никто из них не знал про октябрьский вторник, про Серёжу с его строгим взглядом, про логику ситуации, зашедшую в петлю посреди торгового зала, и про то, как пахнет вдохновение, если понюхать его поближе.
А пальто помнило. Ткань, как и говорила Алевтина Борисовна, помнит всё.
* * *
Было ещё кое-что, о чём следует упомянуть – ради полноты картины. Уже после того вторника, уже дома, разбирая сумку и складывая бумагу для повторного использования, Алевтина Борисовна сказала одну фразу. Тихо, почти себе.
– Знаешь, почему хожу пешком по секондам в этом пуховичке, а не посылаю кого-нибудь с деньгами и списком?
Молчание означало «нет».
– Потому что вещь надо почувствовать руками. Можно описать, что ищешь, – эпоха, фактура, цвет. Но нельзя описать то, что происходит, когда берёшь её и понимаешь: вот оно. Это или не это. – Она сложила последний лист бумаги, убрала в шкаф. – Никакой помощник не почувствует это вместо меня. Поэтому хожу сама. Поэтому баул, пакеты, Серёжа в роли следователя.
Это была, пожалуй, самая длинная речь за всё время совместной работы. Обычно она объяснялась короткими предложениями и жестами. Но иногда – редко, вот как сейчас – произносила вещи, которые хотелось записать.
На следующий вторник снова поехали на Пролетарскую. В восемь утра. Серёжа кивнул у входа. Баул пах своим неистребимым запахом. Алевтина Борисовна вдохнула и сказала: «Хороший день». И снова оказалась права.