Дарья Десса. Авторские рассказы
Цена чужой крови
Я пишу это ночью, когда в доме тихо и только холодильник гудит на кухне, напоминая, что жизнь вообще-то продолжается, даже если внутри тебя всё давно остановилось. Егор спит. Слышу, как он посапывает за стенкой – по-детски ещё, хотя сам уже почти с меня ростом, и голос ломается, и на верхней губе пробиваются первые усики, которые он тщательно разглядывает в зеркало каждое утро. Пятнадцать скоро. Совсем большой.
А я всё вспоминаю.
Не развод, не измены, не те гадости, которые мы друг другу наговорили при дележке имущества – это всё быльём поросло и уже не болит почти. Вспоминаю другое. Как Саша впервые взял Егора за руку. Мы тогда только начинали встречаться, я боялась знакомить, думала – рано, мало ли, не сложится, зачем ребёнку лишние потери. А мой новый ухажёр сам пришёл однажды в парк, где мы гуляли, якобы случайно.
Я до сих пор не знаю, правда случайно или выследил. Сел на скамейку, заговорил с Егором про самолётики, которых у того в руках была целая эскадрилья. И Егор – он же всегда осторожный был с чужими, настороженный (я его учила: «К дядькам не подходи, не разговаривай!») – тут вдруг сам полез показывать, как этот взлетает, а этот пикирует. Я сидела рядом и смотрела на них, и в груди что-то такое тёплое разливалось, предчувствие дома. Саша тогда сказал: «Хороший у тебя пацан. Неиспорченный». Я почему-то сразу поняла – то оно. Это тот, кто останется.
Остался. На восемь лет.
Это много или мало? Это две тысячи девятьсот двадцать дней. Бесконечность, если считать поцелуи на ночь и школьные обеды, которые Саша собирал, пока я была на работе. Это пыль, которую вытирал с полок, потому что знал: у меня спина больная, мне нагибаться тяжело. Это шум воды в ванной, где Саша купал Егора маленького, и брызги летели на кафель, и счастливый визг стоял на весь дом. Это бесконечные сборы в школу 1 сентября – галстук поправить, цветы вручить, фото на память. Это выпускной в четвёртом классе, где мой второй муж сидел в первом ряду и хлопал громче всех, когда Егору давали грамоту. Это слёзы, когда сынишка разбил коленку в кровь, и Саша нёс его на руках три квартала до больницы, а я бежала рядом и думала: какой же он надёжный, какой родной.
Я думала – навсегда.
Не буду много писать о той истории с любовницей. Про то, как нашла переписку, и Саша потом клялся, что это случайность, и я простила. Как довольно скоро оказалось, что не бросил, только стал прятать лучше, как я, узнав о новом витке предательства, орала, била посуду, вышвыривала его вещи с балкона, а соседи вызывали полицию. Это всё слишком личное и стыдное, похожее на дешёвый сериал. Скажу только одно: когда подавала на развод, думала, что самое страшное – это потерять мужа.
Не знала, что мой сын потеряет отца. Саша не усыновлял Егора официально. Мы говорили об этом много раз, я предлагала и даже настаивала – не из-за денег, боже упаси, а чтобы у мальчика был настоящий папа по документам, чтобы в школе не спрашивали, почему фамилии разные, чтобы в больнице мог забрать, если что. Но Алик отнекивался: «Зачем формальности? Мы и так семья. А у него есть биологический отец, пусть числится. Я же не меньше от этого люблю». Соглашалась. Мне казалось, любовь важнее бумажек.
Теперь знаю: бумажки важнее. Потому что любовь кончается, а бумажки остаются. И по ним мой сын ему никто.
После развода Саша исчезал постепенно. Сначала звонил каждый день – Егору, не мне. Со мной он разговаривать не хотел, да и я с ним – сквозь зубы. Спрашивал про уроки, про тренировки, обещал приехать на выходные. Не приезжал. Потом звонки стали реже – раз в три дня, раз в неделю. Егор сам набирал его номер. Видела, как он смотрит на экран в ожидании, теребя пальцами край футболки.
– Пап, привет! Ну как ты? Когда увидимся?
И всегда один ответ:
– Сынок, сейчас работа, потом созвонимся.
Потом не наступало никогда.
Шесть месяцев Егор звонил сам. Я считала. Целых полгода он надеялся, сам придумывал для Саши оправдания: «У него новая семья, мам, ему тяжело», «Он устаёт на работе», «Он обязательно позвонит, просто забыл». В тринадцать лет ребёнок придумывал оправдания взрослому мужику, который просто не хотел его знать.
В какой-то момент Егор перестал звонить. Я спросила: «Почему?» Он пожал плечами: «А смысл, мам? Он же видит, что я звоню. Если бы хотел – сам бы набрал». Умный. Слишком даже для своих лет. Саша объявился через полгода сам. Прислал сообщение: «Как там Егор?» Я ответила сухо: «Нормально». Он: «Передавай привет». Я не передала. Какая-то злость во мне сидела, нехорошая, липкая. «Пусть сам передаёт», – подумала. – Пусть позвонит и сделает хоть что-то».
Не позвонил.
А потом у Саши с его новой женщиной родился ребёнок. Я узнала случайно – листала ленту в социальной сети, вылезла фотка. Маленький свёрток в шапочке, мой бывший с сияющим лицом, подпись: «Сын. Наследник. Моя гордость». Я смотрела на это фото и не узнавала человека, с которым прожила восемь лет. Тот, прежний Саша, не стал бы выкладывать такое, зная, что у него есть другой сын, который это увидит. Тот, прежний, подумал бы о чувствах. Новому, нынешнему, было плевать.
Я зашла к Егору в комнату. Он сидел за компом, делал уроки. Я спросила:
– Ты видел? У Саши мальчик родился.
Егор не обернулся. Плечи чуть напряглись, и всё.
– Видел.
– И что молчишь?
Он повернулся. Посмотрел на меня спокойно, даже слишком спокойно.
– А что говорить, мам? Поздравить? Он мне не звонил полтора года. Я ему никто теперь. У него свой сын, настоящий. А я так, приёмный материал, от которого отказались.
Я подошла, обняла его. Он не отстранился, но и не ответил. Сидел как каменный. И я чувствовала, как дрожит мелко-мелко, хотя держится изо всех сил. В тот вечер впервые подумала: «За что? Чем мой мальчик заслужил такое? Он же хороший, добрый, умный. Никогда не грубил, не хамил, не огрызался».
Он Сашу боготворил. На рыбалку с ним, на лыжи, на футбол – всегда вместе. Первую щуку поймал – бежал показывать, счастливый до ушей. Велосипед освоил – Саше первому позвонил с новостью, хотя тот был на работе. Они же лучшими друзьями были, не просто отчим и пасынок. Настоящая мужская дружба, которую я со стороны наблюдала и радовалась: как хорошо, когда у мальчика есть такой пример и опора.
А теперь её нет. Теперь он сам себе опора. В четырнадцать лет.
Летом случилось то, что случилось. Лагерь спортивный, сборы, тренер сказал: «Егор, тебе надо ехать, у тебя перспектива, в юниорскую сборную могут взять». Я посчитала деньги – не хватало. Слишком много. Я тогда работала на двух работах, но коммуналка, кредит за машину, продукты, форма для самбо – всё это съедалось мгновенно, не успевало долететь до кошелька.
Написала родному отцу Егора. Тому, первому, который платил алименты. Сообщила вежливо, объяснила ситуацию, попросила помочь. Ответ пришёл через день: «У тебя есть алименты. Восемь с половиной тысяч. Нормальные деньги, если грамотно тратить. А у меня сейчас сложности, сама понимаешь». Я смотрела на текст и вспоминала, сколько стоят кроссовки, обследования, которые Егору нужны из-за спины – спорт есть спорт, травмы копятся. Сколько стоит просто сводить ребёнка в кафе, чтобы он не чувствовал себя бедным родственником среди сверстников.
Написала Саше. Долго решалась, переписывала сообщение. В конце концов отправила простое: «Привет. Егору очень нужно в спортивный лагерь. Не хватает денег. Можешь помочь? Хотя бы немного». Он прочитал. Через час. Не ответил. Написала через день: «Пожалуйста, это важно для его будущего».
Он прочитал. Не ответил. Тогда Егор сам написал ему. Я узнала об этом случайно – увидела уведомление на телефоне, когда он оставил его на кухне. «Пап, привет, это я. Мам сказала, ты не отвечаешь. Ты можешь просто написать, как ты? Я скучаю». Ответа не было.
Через неделю сын сказал:
– Мам, не надо денег. Я не поеду.
– Егор, я найду, ты не думай, в банк схожу, кредит возьму...
– Нет! – отрезал так, что замолчала. – Я не позволю тебе влезать в долги из-за меня. Сам заработаю.
И пошёл устраиваться. В неполные пятнадцать лет. В парк аттракционов – билетёром. В доставку – на велике. В магазин «Продукты» – грузчиком по ночам. Три места. Три работы. Лето, жара, сын уезжал в семь утра и возвращался за полночь. Я ждала, не спала, готовила ужин, который он не ел – падал лицом на стол рядом с тарелкой и засыпал. Будила, заставляла хотя бы поесть, он жевал, не открывая глаз, шел до кровати и падал снова. Утром вставал и уезжал.
Я плакала по ночам. В подушку, тихо, чтобы не слышал. Думала: «Господи, за что? Почему мой ребёнок должен пахать как взрослый мужик, когда его сверстники отдыхают, тусят, влюбляются, живут? Почему у него детство кончилось в четырнадцать, а не в восемнадцать, не в двадцать, не когда положено?»
Сын пришёл в конце августа с двумя коробками, поставил их на стол с торжественным видом. Одна большая, другая поменьше. Открывает сначала большую – там ноутбук. Игровой, дорогой, о котором мечтал два года. Потом открывает маленькую – там телефон. Новенький, в фирменной коробке, с ленточкой.
– Это мне, – говорит, – а это тебе. У тебя старый смартфон тормозит, я заметил.
Я села на стул. Ноги отказали. Смотрю на него и не узнаю. Загорелый, похудевший, с тёмными кругами под глазами, с руками в синяках от ящиков. И глаза – счастливые. Впервые за долгое время счастливые по-настоящему.
– Егор... сынок... откуда?
– Заработал, мам. Честно. Всё сам.
И я завыла. В голос, как раненый зверь. Потому что неправильно это, когда ребёнок должен зарабатывать на жизнь себе и матери; когда отцы проходят мимо. А самое жуткое – когда любовь оказывается такой хрупкой, никчёмной и пустой.
Он обнял меня. Сильный уже, взрослый. В плечах шире, руки, как у мужика.
– Мам, не плачь. Вырасту – заработаю много. Куплю нам дом у моря. Будешь сидеть и на меня смотреть. А эти... – он помолчал, подбирая слово, – эти пусть идут лесом. Оба.
Я смеялась сквозь слёзы и думала: «Вот кого воспитала. Не обиду, не злость, не желание мстить, а силу и упрямство, умение подняться и идти дальше, даже когда тебя предали те, кто должен был защищать».
У Саши растёт сын. Настоящий, кровный, от той самой, из-за которой рухнула наша семья. Я иногда захожу на его страницу –глупо, знаю – и смотрю фото. Малыш в ползунках, в ванночке, с погремушкой. Саша подписывает: «Мой мальчик», «Счастье моё», «Наследник».
А наш мальчик в это время сдавал экзамены за девятый класс – ОГЭ. Сам. Без репетиторов, потому что на них нет денег. Поступил в колледж на бюджет – хочет быть программистом. Говорит: «Это работа для мозга, мам, там таскать тяжелое не надо». Бережёт меня. Всё время бережёт.
Я иногда думаю: «Если бы Саша мог видеть, как Егор сейчас живёт, что бы он сказал? Гордился бы? Или ему всё равно? Наверное, всё равно. У него теперь другой сын. Красивый, маленький, пахнущий молоком и детским кремом. Тот, кого можно растить с нуля, не исправляя чужих ошибок, не принимая чужую историю».
А нашего – вычеркнул. Как будто и не было восьми лет. Как будто не он держал его на руках, когда у Егора была температура под сорок и «Скорая» всё не ехала. И не он сидел с ним над прописью, выводя палочки и крючочки. Словно кто-то другой учил Егора плавать, нырять, не бояться глубины. Как будто ничего не было.
Иногда мне кажется, что я всё придумала. Что не было этих восьми лет. Что был какой-то другой мужчина, другой ребёнок, другая жизнь. А потом захожу в комнату Егора и вижу на стене фотографию. Они там вдвоём – Саша и Егор. На рыбалке. У обоих счастливые лица, в руках удочки, солнце светит, вода блестит. Сын поставил эту фотку в рамку и повесил над столом. Я спросила однажды: «Зачем?» Он сказал: «Это память, мам. Моё детство. Оно было хорошее, пока не кончилось».
У него теперь новый ноутбук, на который он пахал всё лето. У меня – новый телефон, подаренный сыном. А у Саши – новая семья и ребёнок, которого он не бросит, наверное. Потому что этот – его по крови. А тот, первый, оказался просто чужим мальчиком, которого он любил, пока было удобно.
Лежу ночью и рассуждаю: «Как объяснить ребёнку, что папа, который качал на качелях, теперь качает другого? Что папа, который учил ловить рыбу, теперь учит другого? Что папа, который называл сыном, теперь называет так другого? И не найдётся ли однажды этот другой на месте моего Егора – брошенный, преданный, никому не нужный?»
Саша говорил, что не хочет своих детей, ему достаточно нашего. Я во всём ему верила. Врал, значит. Или просто не знал, как сильно захочет кровиночку, как только встретит ту, с которой захочет её сделать.
Егор сказал недавно:
– Мам, ты знаешь, я иногда рад, что он не усыновил меня официально.
– Почему? – удивилась я.
– Потому что тогда бы думал, что он обязан меня любить. А так – нет. Просто любил, пока хотел. Это честнее.
Я смотрела на него и удивлялась: «Откуда в нём столько мудрости? В пятнадцать лет? Или это жизнь заставляет взрослеть так быстро?» Мы справимся. Я знаю. Мы уже справляемся. Я работаю, он учится, по вечерам мы смотрим кино и едим попкорн, который он научился делать сам – «чтобы ты отдыхала, мам». Помогает по дому, ходит в магазин, следит, чтобы я вовремя ела, потому что вечно забываю. Он стал главным мужчиной в доме.
А те двое... что ж. У каждого своя дорога. Родной отец исправно переводит алименты – восемь с половиной тысяч, как по нотам. Ни разу не задержал, ни разу не увеличил. Исправный плательщик, ничего не скажешь. Только сына у него нет. Есть цифра в платёжке.
А второй... второй теперь папа другому мальчику. Я надеюсь, у них всё будет хорошо. Правда надеюсь. Но это не моя забота. Моя – здесь, в этой квартире, где пахнет попкорном и уютом. Где мой мальчик спит и видит сны, в которых у него всё хорошо. Где он просыпается и идёт в колледж, чтобы стать программистом и заработать нам на дом у моря. Я верю, что у него получится. Потому что такие, как Егор, не ломаются. Он уже знает цену людям, деньгам и словам. Выжил там, где взрослые мужики ломались.
И пусть те трое живут, как знают. А мы будем жить здесь вдвоём. И это, наверное, не так уж мало.