Часть 11. Глава 9
Сознание возвращалось не рывком, а медленным, тягучим всплытием из бездонного колодца. Первым ощущением была тяжесть – свинцовая, невероятная тяжесть собственного тела, будто кто-то придавил его к поверхности мраморной плитой. Никита Гранин попытался пошевелиться, но мышцы не отозвались. Они словно спали, не слыша сигналов мозга, тем глубоким, непробудным сном, из которого тот сам только-только начинал выбираться, пытаясь осознать, что вообще происходит.
Вторым ощущением стал свет. Он проникал сквозь сомкнутые веки, окрашивая тьму в тревожный оранжево-алый цвет. Было немного больно. Но она пребывала где-то далеко, на периферии, как эхо далекого выстрела, и не грозила никакими крупными проблемами, а значит можно перетерпеть. Никита заставил себя открыть глаза.
Сначала он ничего не увидел, кроме белой пелены. Туман. Густой, молочный, клубящийся где-то прямо перед лицом. «Где я?» – мысль ворочалась в голове медленно, как крупный валун под мощным напором подводного течения. Рядом раздавался звук – ровный, механический гул. Он был ритмичным, гипнотическим, и от него почему-то становилось не по себе.
Никита моргнул. Раз, другой, третий. Прогоняя морок, заставляя хрусталики подстроиться. Туман не исчезал, но постепенно начал обретать структуру, превращаясь в белый потолок, в нежно-зелёного цвета стену. Гул не стихал. Он оставался рядом, воспринимаясь как неотъемлемая часть этого места.
Глаза сфокусировались окончательно. Белый потолок больничной палаты, пластиковая панель с лампами дневного света. Стерильная чистота. И тут же волна ледяного ужаса обрушилась на него, разгоняя остатки сонного оцепенения. Он понял, что не дышит сам: воздух поступает в легкие принудительно, с тем самым механическим ритмом, который слышался очень близко. Никита скосил глаза вниз и увидел пластиковую гофрированную трубку, торчащую у него изо рта и погружённая там в горло. Она была зафиксирована пластырем на щеке. Название предмета мгновенно всплыло в памяти: интубационная трубка.
Сердце заработало в бешеном темпе, заколотившись, словно пойманная птица. Трахеостома? Всё настолько плохо? Нет, судя по ощущениям, обычная интубация. Но это не делало ситуацию менее пугающей. Он не мог говорить. Был нем, привязан к аппарату железной хваткой пластика, резины и металла в виде трубок и проводов.
Рядом с кроватью резко запищал кардиомонитор. Зеленый пилообразный сигнал пульса на экране дернулся вверх, цифры давления поползли, сменяя друг друга: 160 на 100, 170 на 110. Красный индикатор тревоги замигал, отражая панику организма, который понял, что попал в ловушку, из которой не может выбраться самостоятельно.
Никита смотрел на дверь. Он не мог позвать на помощь, но монитор уже сделал это за него. Через несколько секунд, которые показались ему ужасно долгими, в коридоре раздался торопливый перестук шагов. Дверь распахнулась, и в палату буквально влетела медсестра в голубой форме. Она взглянула на монитор, затем перевела взгляд на лицо пациента и замерла. Взгляды их встретились. В её глазах Никита увидел шок, мгновенно сменившийся невероятным, ослепительным удивлением.
– Ой! – только и выдохнула она, прижав ладонь к губам. – Господи! – она всплеснула руками, словно не зная, за что хвататься, и тут же, развернувшись, вылетела обратно в коридор, даже не прикрыв за собой дверь. Её кроксы затопотали вдаль, набирая скорость.
Никита остался один. Гул аппарата ИВЛ казался теперь назойливым, и очень хотелось его вас поскорее отключить. Доктор смотрел в открытый дверной проем, прислушиваясь к нарастающему шуму за ним. Где-то хлопали двери, слышались взволнованные голоса. Ждать пришлось недолго.
Сначала в палату влетела та же медсестра, за ней следом, быстрым деловым шагом вошли врачи. Четверо. Они окружили его кровать плотным кольцом. Никита смотрел на их лица, пытаясь сфокусироваться на каждом. И вдруг он узнал её. Элли Печерская. Его коллега и когда-то, очень давно, любимая женщина, мать их дочки Олюшки. Заведующая отделением неотложной медпомощи, с которой они не раз дежурили вместе. Её глаза были встревожены, но на губах играла сдержанная, ободряющая улыбка. Рядом с ней стоял заведующий терапевтическим отделением Илья Наумович Файнштейн, хорошо знакомый Никите по совместной работе в клинике имени Земского. Остальных двоих он тоже, кажется, где-то видел.
– Никита, – голос Элли прозвучал мягко и уверенно. – Никита Михайлович, вы слышите? Если слышите, просто смотрите на меня.
Он перевёл осмысленный взгляд. Врачи заговорили между собой вполголоса, перебрасываясь терминами: «сознание вернулось», «гемодинамика стабильная», «сатурация 98». Кто-то взял его за запястье, считая пульс, кто-то посветил в глаза офтальмоскопом. Никита чувствовал себя подопытным кроликом, но это было знакомое, почти родное чувство. Он сам так делал сотни раз, только теперь снова оказался по другую сторону.
Рука. Его собственная рука. Она была такой тяжелой, будто налитой свинцом. Но он должен был сообщить им. Сейчас это самое главное. Собрав волю в кулак, Никита медленно, с нечеловеческим усилием оторвал кисть от кровати. Пальцы дрожали, ходили ходуном. Он приподнял ладонь на несколько сантиметров.
– Смотрите! – воскликнула медсестра, та самая, первая. – Он руку поднял! Что-то хочет!
Все взгляды устремились на него. Элли шагнула ближе, склонилась над кроватью.
– Никита, ты хочешь что-то сказать? – спросила она, переходя на «ты», как это часто бывает между коллегами в критические минуты. – Спросить?
Он дважды моргнул. Да.
– Блокнот и ручку, быстро, – распорядилась Печерская, не оборачиваясь.
Медсестра метнулась к тумбочке, выхватила из ящика предметы. Элли приняла их, положила на прикроватную тумбу и, взяв ладонь Никиты, вложила ручку в его непослушные, ватные пальцы. Другой рукой она придержала блокнот, поднеся его поближе.
Пальцы слушались плохо. Они тряслись, не желая сжиматься. Никита смотрел на кончик ручки, как на врага, которого нужно победить. Медленно, мучительно медленно он вывел на бумаге корявые, почти нечитаемые каракули. Буквы наезжали друг на друга, строчка ползла вниз, но слово было написано: «трубка».
Элли прочитала, и её лицо стало серьезным. Она подняла глаза на Никиту, встретив его умоляющий взгляд.
– Ты хочешь, чтобы мы убрали трахеальную трубку? – четко спросила она, глядя ему прямо в глаза. – Провели деинтубацию?
Никита медленно, с расстановкой, дважды моргнул. Да. Да. Тысячу раз да. Печерская выпрямилась. Её голос обрел привычные командирские нотки, но смягченные пониманием ситуации.
– Проводим деинтубацию. – Она повернулась к медсестре. – Перчатки. И салфетки приготовьте.
Медсестра мгновенно подала ей открытую пачку стерильных латексных перчаток. Элли ловко, одним движением натянула их, и они плотно обтянули её пальцы. Она снова склонилась над пациентом.
– Никита, ты процедуру помнишь? – спросила она. – Сейчас я сдую манжетку, и мы на выдохе вытащим трубку. Будет неприятно, закашляешься. Готов?
Он дважды хлопнул ресницами. Готов на все, лишь бы избавиться от этого чужеродного предмета в горле. Дальше все было как в тумане. Элли работала быстро, но аккуратно. Гранин почувствовал, как она отсоединяет трубку от контура аппарата, как что-то делает с баллончиком, фиксирующим трубку в трахее. Краем глаза увидел, как санитарка уже откатывает аппарат ИВЛ в сторону.
– Выдохни, Никита, – скомандовала Элли. – Расслабься на выдохе.
Плавное, но решительное движение, и трубка выскользнула из горла. Это было одновременно чувство освобождения и удушья. Горло обожгла резкая, саднящая боль, и Никита зашелся в приступе. Он кашлял, хрипел, давился, чувствуя, как слезы выступили на глазах. Кто-то поднес к его губам лоток, кто-то поддерживал голову.
Спазм прошел так же внезапно, как и начался. Осталась только боль и чудовищная сухость в горле. Словно наглотался песка. Он перестал кашлять и обессиленно откинулся на подушку, тяжело дыша ртом. Воздух! Он сам вдыхал воздух! Пусть с хрипом, пусть с болью, но сам!
– Умница, – услышал он голос Элли. – Молодец. Отдышись.
Никита сглотнул. Было больно. Он открыл рот, пытаясь издать хоть какой-то звук. Получился лишь сиплый, надорванный шепот:
– Спа... си... бо...
Он посмотрел на Элли. Столько вопросов крутилось в голове, что они создавали кашу. Главный вырвался наружу сам собой, когда он увидел сочувствие в её глазах. Снова сглотнул и просипел, на этот раз громче:
– Сколь... ко?
Элли поняла его сразу. Она кивнула, будто подтверждая его самые страшные догадки.
– Ты хочешь спросить, сколько ты здесь находишься? – мягко уточнила.
Никита часто заморгал, подтверждая. Да, это то, что нужно знать в первую очередь. Печерская вздохнула и посмотрела на него с той особой смесью жалости и радости, с какой смотрят на вернувшегося с того света.
– Чуть больше трех месяцев, Никита.
Три месяца. Девяносто дней. Он провалился куда-то в начале осени, а сейчас, судя по свету за окном, уже наступила зима. Эта информация оглушила его сильнее, чем пробуждение. Но была мысль, которая пронзила его острее боли в горле. Он снова напряг голосовые связки, которые пока отказывались работать. Произнес заветное слово по слогам, выталкивая каждый звук, словно камень:
– Ла-ри-са.
Элли улыбнулась. Улыбка получилась теплой, почти счастливой.
– С ней всё хорошо, – ответила она, и Никита почувствовал, как гора спадает с плеч. – Твоя невеста приходит сюда каждый день. Сидит с тобой, разговаривает. Сейчас я ей позвоню, чтобы она приехала.
Гранин снова хотел сказать «спасибо», но Элли жестом остановила его.
– Но прежде, – голос её снова стал профессиональным, – давай мы проведем кое-какие тесты, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Как врач, ты меня должен понимать.
– По-ни-ма-ю, – так же, по слогам, выдавил из себя Гранин.
– Вот и хорошо, – Элли обернулась к Илье Наумовичу, который всё это время молча наблюдал за происходящим. – Распорядитесь немедленно взять все необходимые анализы: общий и биохимию крови, коагулограмму. И подготовьте всё для МРТ головного мозга. Нам нужно убедиться, что с Никитой Михайловичем всё в полном порядке.
– Да, разумеется, Эллина Родионовна, – кивнул Файнштейн и, бросив на Никиту ободряющий взгляд, вышел из палаты вместе с двумя другими врачами, на ходу отдавая им распоряжения. Медсестры тоже засуетились, готовя пробирки и системы для забора крови. Они двигались быстро, но старались не мешать.
– А теперь, коллеги, пожалуйста, оставьте нас с Никитой Михайловичем вдвоем, – сказала Печерская.
Когда медсёстры вышли, и дверь за ними закрылась, в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком аппаратуры, оставленной для мониторинга. Элли шагнула к кровати и медленно опустилась на край, рядом с ним. Она наклонилась, и Никита почувствовал тепло её руки. Печерская ласково, очень осторожно провела ладонью по его небритой, осунувшейся щеке.
– Я очень рада, что ты вернулся, Никита, – тихо сказала она, глядя ему в глаза. Голос её чуть дрогнул. – Ты всем нам был очень нужен. Мы очень ждали твоего возвращения.
Она помолчала секунду, и её улыбка стала шире, хотя глаза оставались серьезными.
– Особенно, конечно, твоя Лариса. Я никогда не встречала более преданной девушки, чем она. Приходила сюда каждый день. Каждый божий день, Никита. Садилась вот здесь, брала тебя за руку и разговаривала с тобой. Читала вслух, рассказывала, как дела, просто молчала и держала за ладонь. – Элли сжала его безвольные пальцы, как бы иллюстрируя свои слова. – Она тебя очень, очень любит. Ты даже не представляешь, как сильно.
Она ещё раз погладила его по щеке, потом решительно встала.
– Отдыхай. Сейчас придут брать кровь, потом мы тебя отвезем на МРТ. Всё будет хорошо. Я позвоню Ларисе, – и она вышла, оставив после себя легкий запах духов и чувство надежды, которое было сильнее любой боли.
Дальнейшее слилось для Никиты в череду утомительных, но знакомых процедур. Приходила медсестра, набирала кровь в пробирки, которые подписывала и уносила. Потом прикатили каталку, и его переложили на неё и повезли длинными коридорами в отделение функциональной диагностики. Гул томографа был монотонным и усыпляющим, но Никита боролся со сном, боясь снова провалиться в ту черноту, из которой только что выбрался. Его привезли обратно, переложили в кровать, и он провалился в изнеможении, но это был уже сон не комы, а просто уставшего человека.
Проснулся он от того, что в палату кто-то вошел. Он открыл глаза. Было светло. Сколько времени прошло? Несколько часов? Или минут? Над ним стояла Элли. В руках она держала планшет с бумагами. Лицо её сияло.
– Ну что ж, Никита Михайлович, – торжественно начала она, усаживаясь на стул рядом с кроватью. – У меня для вас прекрасные новости.
Печерская положила планшет на тумбочку и взяла его за руку, проверяя пульс.
– Ваш организм, несмотря на трёхмесячную кому, в полном порядке. МРТ головного мозга без патологий, динамика положительная. Анализы крови в пределах допустимых значений для такого состояния. Не считая, конечно, общей слабости и атрофии мышц, с чем мы будем работать. – Она отпустила его руку и ободряюще улыбнулась. – Пробудете здесь ещё несколько дней, под наблюдением, мы вас поставим на ноги, а потом выпишем на амбулаторное лечение. Домой.
Домой. Это слово прозвучало, как музыка. Никита попытался улыбнуться в ответ. Горло всё ещё болело, но говорить стало легче.
– Спасибо, – прошептал он уже почти без хрипа.
– Не меня благодари, – махнула рукой Элли. – Вон, твой ангел-хранитель за дверью ждёт, места себе не находит. Я её пока не пускала, пока результаты не получила. Но теперь... – Она встала и подошла к двери. – Заходите, Лариса. Он ваш.
Дверь распахнулась, и Никита увидел её. Лариса стояла на пороге, бледная, с покрасневшими от слез глазами, сжимая в руках пакет с фруктами. Секунду она не двигалась, боясь поверить. А потом бросилась к нему.