Часть 11. Глава 10
Седьмой день. Валя работала, как всегда – много, тяжело, не поднимая головы. Руки делали своё дело автоматически: перевязки, уколы, смена белья, обработка ран, помощь на операциях. Тело двигалось само, по накатанной, а мысли были где-то далеко – там, за горизонтом, на востоке, где остался дом, где ждал сын, где была другая жизнь, которая теперь казалась сном.
Но теперь каждую свободную минуту, когда не нужно было никуда бежать и ничего делать, медсестра ловила себя на том, что смотрит в окно. На дорогу, ведущую к госпиталю – разбитую, ухабистую, местами размокшую после дождей, с глубокими колеями, в которых надолго застревала вода.
Что не просто так смотрит, а ждёт, сама не зная чего – машину, которая, возможно, увезёт её отсюда. Человека, кто скажет, что ей можно вернуться домой. Добрую весть. Сердце замирало каждый раз, когда вдалеке показывался какой-нибудь силуэт или слышался шум мотора, но тут же обманутое ожидание отпускало, и становилось ещё тяжелее. Валя злилась на себя за эту слабость, за это глупое, бессмысленное выглядывание, но ничего не могла с собой поделать.
К вечеру седьмого дня, когда смена наконец закончилась и тело требовало отдыха, Парфёнова вышла во двор госпиталя подышать воздухом. Впервые за всю неделю. Задыхалась в четырёх стенах, в тяжёлых, спёртых запахах лекарств, хлорки, йода и крови, которые въелись в одежду, в волосы, в кожу, казалось, уже навсегда. Хотелось просто стоять и смотреть на небо – серое, низкое, чужое, набухшее влагой, но такое же, как дома. Она глубоко вдыхала прохладный вечерний воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то чистым, почти забытым.
К ней подошёл Богуслав Степаныч, остановился рядом, закурил. Огонёк зажигалки на секунду осветил его усталое, изрезанное морщинами лицо с глубоко посаженными глазами. Он дымил молча, глядя куда-то вдаль, туда, где за низкими облаками угадывался закат.
– Слышал я про обмен, – сказал он наконец, не глядя на неё, выпуская струю дыма в серое небо. – Ладно будет, если получится. Хорошо, когда такие вещи вообще получаются. Сейчас это очень большая редкость. В основном меняют «груз двести», живым не так часто везет.
– Да, я слышала об этом из новостей, – тихо согласилась Валя. Голос прозвучал хрипло, она почти не говорила сегодня, только слушала и кивала. – Ну уже то хорошо, что процесс идет.
– Тоже верно. Будешь по нам скучать? – спросил вдруг доктор, и в голосе его послышалась лёгкая, грустная усмешка, какая бывает у людей, которые многое видели и давно ничему не удивляются.
Валя обернулась, посмотрела на него внимательно. Старый, уставший врач с руками, которые заштопали за эту неделю столько раненых, что не сосчитать. Медик, который за эти семь дней стал для неё кем-то вроде надёжной стены – молчаливой, спокойной, нерушимой. Враг. Официально, по всем правилам этого страшного конфликта, которого она должна ненавидеть. Но человек, который честно выполняет свои обязанности: спасает жизни, не спрашивая, кто прав, кто виноват.
– Не знаю, – честно ответила Валя после долгой паузы. – Наверное, буду. Места здесь странные. Люди... всякие. Разные. Но некоторые... – она запнулась, подбирая слова, – некоторые наверняка навсегда останутся в моей памяти.
Богуслав Степаныч кивнул, понимающе, без лишних слов.
– Это да, – он снова затянулся, глубоко, с наслаждением, выдохнул дым в серое небо, где уже начинали проглядывать первые звёзды. – Ты, это... если уедешь, помни: не все тут звери. Не все, кто по ту сторону, – монстры. Некоторые просто люди. Запуганные, уставшие, сломленные, но люди. Со своими болячками, потерями и, главное, правдой. Это трудно понять, но попробуй.
– Я постараюсь, – тихо ответила Валя, и в голосе её была благодарность. – И я никогда не забывают тех, кто мне сделал добро.
Они постояли ещё немного молча, каждый думая о своём. Где-то далеко, за линией горизонта, ухнуло – то ли взрыв, то ли гром известил, что тяжёлая туча пролилась дождём, потому что скоро весна. Здесь, во дворе госпиталя, было тихо, только где-то в глубине здания слышались приглушённые голоса да изредка позвякивала посуда на кухне. Богуслав Степаныч докурил, бросил окурок в жестяную банку, приспособленную под пепельницу.
– Ладно, пойду, – сказал он, поправляя воротник старого халата. – Завтра тяжёлый день. Операции с утра, двое тяжёлых, сама знаешь. А ты иди отдыхай. Набирайся сил. Они тебе ещё пригодятся. Там, дома, они тоже нужны.
Он ушёл, не оборачиваясь, чуть сутулясь, усталой походкой человека, который привык нести свою ношу молча. А Валя осталась стоять во дворе, глядя на соседнюю улицу. Она была пуста, только ветер гнал по ней пыль да шелестел редкими кустами у обочины. Где-то там, за этой улицей, за «ленточкой», за всеми этими страшными километрами, была свобода. Дом. Тимурка.
– Я вернусь, – прошептала она едва слышно, почти одними губами, словно боялась спугнуть эту хрупкую надежду. – Обязательно вернусь. Слышишь, сынок?
В окнах госпиталя один за другим зажглись огни – жёлтые, тёплые, уютные, несмотря ни на что. Где-то внутри щёлкнул вскипевший чайник, послышался смех – наверное, Богдана снова травила байки про свою нелёгкую жизнь. Новая ночь опускалась на крошечный городок, на госпиталь, на Валину маленькую каморку с узкой койкой и продавленным матрасом. А впереди была надежда – хрупкая, почти невесомая, как тот дым, что таял в вечернем небе, но настоящая. Первая за долгие, бесконечные дни.
Утром восьмого дня Валю разбудил стук в дверь. Не тот, привычный, когда Богдана звала на завтрак – громкий, но добрый, с прибаутками, а другой – настойчивый, официальный, какой-то чужой, от которого сразу холодеет внутри.
– Парфенова! Собирайся! – услышала она грубый, не терпящий возражений голос.
Сердце ухнуло куда-то вниз, потом резко подскочило к горлу, забилось где-то в висках, заглушая мысли. Неужели? Может быть, что-то случилось? Она рывком села на кровати, нашаривая ногами ботинки. Быстро оделась, открыла дверь, дрожащими руками поправляя халат. На пороге стоял майор Коваль – высокий, широкоплечий, с непроницаемым лицом, а за ним – двое солдат с автоматами наперевес, молодые, с любопытством разглядывающие медсестру.
– С вещами на выход, – коротко бросил майор, даже не поздоровавшись. – Машина ждёт у крыльца. Время не резиновое.
Валя метнулась к кровати, схватила рюкзак – тот самый, старый, прожжённый в одном углу, с оторванной лямкой, с которым её привезли сюда больше недели назад. В нём почти ничего не было: смена белья, мыло, зубная щётка да фотография сына, затёртая по краям. Но это было её, родное, единственное, что связывало с той жизнью.
– Куда меня повезут? – спросила она, хотя уже догадывалась, уже знала ответ, просто хотела услышать, чтобы не мучиться напрасными мыслями.
– На обмен, – подтвердил майор, чуть смягчая тон. – Всё решилось, утвердили на самом верху. Едем на нейтральную полосу. Там тебя передадут. Если всё пройдёт гладко, через пару часов будешь на своей стороне.
Валя вышла в коридор. Там уже стояли люди – Богдана, Богуслав Степаныч, несколько медсестёр, с которыми она работала эти дни, даже повариха тётя Мила выглядывала из-за угла. Богдана, грузная, шумная, вечно суетящаяся, подошла первой, сунула ей в руку узелок из старой тряпицы.
– Бутерброды, – сказала хрипло, и в её обычно громком голосе проступили неожиданные нотки. – В дорогу. Тут сало, хлеб, яйца варёные, яблоко положила. И носки тёплые, шерстяные – в дороге холодно, говорят, там морозы и снег. Пригодятся.
Валя сжала узелок, чувствуя тепло её рук. Слова застревали в горле.
– Спасибо, – выдавила она, глядя в глаза Богдане. – Спасибо тебе за всё. За заботу и доброту, за то, что не давала с ума сойти. Я не забуду.
Богуслав Степаныч стоял чуть поодаль, опершись плечом о стену, глядя куда-то в сторону, мимо неё. Валя поняла: он не любит прощаний, не умеет их переносить, как и многие мужчины, пережившие сколько всякого. Он просто протянул руку, крепко, по-мужски сжал её ладонь и коротко кивнул.
– Держись там, – сказал тихо. – Живи долго и счастливо. И сына расти. Это главное.
– Спасибо вам, Богуслав Степаныч, – прошептала Валя, чувствуя, как глаза защипало от слёз. – Вы настоящий. Спасибо, что поддерживали.
– Пошли, – поторопил майор, выглядывая из-за угла. – Хватит лобызаться. Машина ждёт, график.
Валя ещё раз оглянулась на этих людей, ставших за неделю почти родными, вдохнула напоследок запах госпиталя – лекарств, хлорки, варёной картошки и человеческого пота – и шагнула к выходу. Впереди была дорога. Дом. Сын. Новая жизнь.
Машина – старый, обшарпанный японский внедорожник с забрызганными грязью бортами – ждала у крыльца, урча двигателем. Валя забралась на заднее сиденье, прижимая к себе рюкзак и узелок с бутербродами. Майор Коваль сел вперёд, сзади по бокам от медсестры – те двое солдат. Дверцы хлопнули, и машина, подпрыгивая на ухабах, покатила по той самой дороге, на которую Валя смотрела все эти дни из окна.
Сердце колотилось. Она глядела в лобовое стекло, за которым проплывали всё те же пейзажи: сначала унылые дома крошечного городишки, затем заснеженные поля, редкие деревья с обломанными ветками, затянутые заледеневшими лужами воронки, брошенная военная техника у обочины. Всё это было знакомо до боли, до тошноты, но сейчас Валя смотрела на это другими глазами. Скоро всё это останется позади. Навсегда. Или нет? Она поймала себя на мысли, что эти места, тот госпиталь и люди – они уже часть её, въелись под кожу, и просто так не вытравить.
– Долго ехать? – спросила она, чтобы хоть что-то спросить, чтобы разорвать тягостное молчание, повисшее в салоне.
– С полчаса, – буркнул майор, не глядя на неё. – Если не наткнёмся на неприятности.
– На какие? – Валя почувствовала, как внутри снова зашевелился холодок страха.
– Дроны, – коротко ответил Коваль.
Он сказал это так, что Валя поняла: никакой гарантии нет. Есть только надежда и хрупкая договорённость, которую в любой момент может перечеркнуть случайная фэпивишка, мина или просто чей-то нервный палец на спусковом крючке.
Машина тряслась и подпрыгивала на разбитой дороге, двигатель надсадно ревел на подъёмах. Валя вцепилась в сиденье, чтобы не удариться головой о крышу. Мысли скакали, как эта машина по ухабам. Сын. Она увидит Тимурку. Совсем скоро. Представила его лицо, улыбку, ямочки на щеках – и сердце сжалось так, что стало трудно дышать. А вдруг он не узнает? Вдруг за эти полгода, пока не виделись, обиделся на маму, которой слишком долго нет дома? Как объяснить ребёнку, что она старается лишь ради их семьи?
– О чём задумалась? – неожиданно спросил Коваль, проявив странное для человека в его звании и должности любопытство.
Валя вздрогнула, выныривая из своих мыслей.
– О сыне, – честно ответила она. – Боюсь, обиделся на меня.
Майор помолчал, глядя прямо перед собой, потом сказал неожиданно мягко:
– Ничего, простит. Мать всегда прощают. У меня самого двое, мальчишки. Тоже скучаю. Несколько месяцев не видел. Отпуск не дают.
Валя посмотрела на него с удивлением. Коваль всё это время казался ей просто функцией – строгий, официальный, холодный. А он, оказывается, тоже человек, да ещё отец и тоскует.
– А где они? – спросила она осторожно.
– У матери, – город он называть не стал. – Я отсюда уже три года не вылезаю. Сначала одна командировка, потом другая и так далее. А они растут. Фотки и видео жена присылает, но это ж не то, – он махнул рукой. – Ладно, не о том разговор. Ты готовься. Скоро приедем.
Машина тем временем съехала с плохой асфальтированной дороги на разбитую грунтовку, потом вообще несколько сот метром пошла по полю, пока снова не выбралась на просёлок. Солдаты напряглись, сняли автоматы с предохранителей, вглядывались в белую мглу. Валя тоже смотрела, но ничего не видела, кроме бесконечного поля и низкого, тяжёлого неба.
Вдруг машина остановилась. Так резко, что Валя чуть не влетела головой в переднее сиденье.
– Приехали, – сказал Коваль. – Дальше пешком.
Они вышли. В лицо ударил холодный, пронизывающий ветер. Валя поёжилась, плотнее запахнула куртку – ту самую, старую и казённую, которую выдали ещё в госпитале. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся какой-то мост, вернее, то, что от него осталось – груда искореженного металла и бетонных обломков. За ним, на другом берегу замерзшей неширокой речушки, темнела полоса деревьев.
– Вон там, – Коваль показал рукой. – За мостом, за лесополосой, нейтралка. Там тебя встретят. Иди прямо, не сворачивай. Если что – руки вверх и не делай резких движений. Поняла?
Парфёнова кивнула, чувствуя, как от страха пересохло во рту. Солдаты остались у машины, Коваль пошёл с ней.
– Провожу до моста, – пояснил он. – Дальше сама.
Они шли молча по раскисшей, чавкающей под ногами земле. Валя то и дело оскальзывалась на глине, но Коваль поддерживал её под локоть, не давая упасть. Так они добрались до обломков моста.
– Всё, – майор остановился. – Дальше я не пойду. Ступай вон по той тропинке, видишь? Через речку, потом вверх, к лесополосе. Там метров триста, не больше.
Валя посмотрела на него. Вблизи, при тусклом свете пасмурного дня, он выглядел ещё более уставшим, чем в госпитале. Глубокие морщины, седина в висках, потрескавшиеся губы.
– Спасибо вам, – сказала она тихо. – За всё.
– Иди уже, – отмахнулся Коваль, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое. – Счастливо. Сына расти.
Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно к машине. Валя постояла секунду, глядя ему вслед, потом глубоко вздохнула и двинулась по указанной тропинке.
Ноги вязли в грязи, но она шла, не останавливаясь, не оглядываясь. Считала шаги, чтобы не думать о страхе. Двести. Двести пятьдесят. Триста. Осторожно прошла по льду, стараясь не поскользнуться и не провалиться. Вот и лесополоса – редкие, корявые деревца, кусты, высокая, пожухлая трава. Она вошла под их защиту и замерла, прислушиваясь.
Тишина. Только ветер шумит в кронах да где-то далеко каркает ворона. И вдруг – человеческие голоса совсем рядом, за кустами. Валя замерла, вцепившись в лямки рюкзака.
– Стоять! Не двигаться! Руки вверх!
Она превратилась в статую. Из зарослей вышли двое в снежном камуфляже, с оружием, направленным прямо на неё. Валя подняла руки: в одной рюкзак, в другой узелок с бутербродами, который не догадалась убрать, так и ехала с ним всю дорогу.
– Кто такая? Откуда? Назовись, – сказал один из бойцов, молодой, с рыжей щетиной.
– Старший сержант медслужбы Валентина Парфенова, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Меня должны встречать.
Бойцы переглянулись. Один опустил автомат, достал рацию.
– Третий, это Пятый. Тут медсестра Парфёнова. Проверяйте.
В рации затрещало, потом послышался голос:
– Понял, проверяю. Ждите.
Наступила томительная минута. Валя стояла с поднятыми руками, чувствуя, как затекают плечи. Второй боец, не опуская автомата, разглядывал её с любопытством.
– С той стороны, что ли? – спросил он.
– Да, – ответила Валя.
– Как там оказалась?
– Нашу «таблетку» подбили, меня контузило…
Рация снова затрещала:
– Пятый, подтверждаю. Парфенова в списках. Встречайте, ведите к нам.
Автомат опустился. Рыжий даже улыбнулся, устало и как-то облегчённо.
– Проходи. Вон туда, за кусты, с километр по прямой. Там транспорт.
Валя шагнула вперёд, опустив руки. Ноги подкашивались, но она шла в указанном направлении. Через километр, когда спустилась в неглубокий овраг, Парфёнову встретил боец. Проводил в укрытие, где Парфёнова увидела майора с усталыми, но добрыми глазами. Он поздоровался с ней, велел подчинённым накормить медсестру.
Валя сидела на ящике из-под снарядов, грела окоченевшие руки о кружку с горячим, обжигающим чаем, и смотрела на серое, низкое небо. Точно такое же, как там, на той стороне. Точно такое же, как в госпитале. Но дышалось почему-то легче. Или ей только казалось?
– Ты ешь, ешь, – сказал боец, пододвигая к ней котелок с наваристой кашей. – И не думай ни о чём. Всё позади.
Валя кивнула, взяла ложку, но есть не могла. Кусок в горло не лез. Она смотрела на свои руки – исцарапанные, в мелких шрамах, с обломанными ногтями, – и думала о том, сколько всего они сделали за эту неделю. Сколько раз перевязывали, вставляли иглы, сжимали чью-то ладонь в последние минуты. Эти руки помнили тепло живых и холод мёртвых.
– Долго там пробыла? – спросил солдат.
– Неделю.
– Повезло. Я встречал тех, кто там провёл по два года… – произнёс он.
Парфёнова кивнула, подумав, что если бы ей предстояло столько пробыть там… Не выдержала бы, наверное. Чтобы отвлечься, принялась за кашу. Она была чуть пересолённой, но всё равно казалась очень вкусной, потому как была наша, не чужая.