Часть 11. Глава 8
Утро началось с грохота в коридоре. Валя вскочила, не сразу сообразив, где находится. Всполошно оглянулась вокруг, ощущая, как быстро колотится сердце. Потом память вернулась – госпиталь, перевязочная, Богуслав Степаныч, бесконечные раненые. Она села на койке, прислушалась. За дверью кричали, топали, кто-то рыдал, стонал. Парфёнова привычным движением вскинула руку, чтобы посмотреть на часы. Но вспомнила: они остались там, рядом с раскуроченной «таблеткой», где остались её друзья и коллеги.
Коротко вздохнув, медсестра накинула халат, выскочила в коридор. Мимо неё пробежали санитары с носилками, на которых лежал человек с перетянутыми жгутами ногами ниже колен. Он был в сознании и смотрел в потолок остановившимися глазами.
– Что случилось? – спросила Валя у пробегавшей мимо Агаты.
– «Грады», – бросила та на ходу. – Блокпост на въезде накрыли. Много тяжёлых. Все в операционную, Степаныч уже режет. Бегом!
Валя побежала за ними. День завертелся каруселью. Операции, перевязки, капельницы, снова перевязки. Парфенова действовала, как заведённая, не чувствуя ни голода, ни усталости. Только где-то в глубине сознания пульсировала одна мысль: «Я жива. Работаю. Я должна вернуться к своей семье».
Под вечер, когда поток схлынул, её позвал главврач.
– Зайди ко мне, – сказал Николай Алексеевич коротко.
Валя вошла в кабинет, чувствуя, как дрожат ноги. Начальник госпиталя сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка.
– Садись, – кивнул он на стул.
Парфенова села.
– Первые сутки отработала, – сказал он, глядя на неё поверх очков. – Степаныч тобой очень доволен. Говорит, руки у тебя золотые. И не ноешь, не жалуешься, не пытаешься бежать.
– Бежать мне некуда, – заметила Валя.
– Это да, – согласился главврач. – Но многие этого не понимают. Дёргаются, лезут на рожон, а потом расстаются с жизнью ни за что, – он помолчал. – Ты умная, вижу. Поэтому с тобой можно говорить прямо.
Дударь подвинул к ней лист бумаги и ручку.
– Напиши расписку. Так и так, добровольно соглашаюсь работать в госпитале, обязуюсь не совершать действий, направленных против... ну, дальше по тексту. Это формальность, но она тебя защитит. Если кто-то из наших начальников решит, что такая медсестра – слишком жирно, бумажка пригодится.
Валя взяла ручку, прочитала текст. Казённый, сухой, но смысл понятен. Она поставила подпись и дату.
– Молодец, – главврач убрал бумагу в папку. – Теперь о главном. Жить будешь здесь, в подсобке, где тебя и поселили. Питание – с общей кухни, в столовой, как у всего персонала. Никаких поблажек, но и никаких притеснений. За малейшее нарушение – перевод в лагерь. Это не шутка. Понимаешь меня?
– Я понимаю, – ответила Валя.
– Хорошо. Иди отдыхай. Завтра снова заступаешь на смену.
Парфёнова вышла из кабинета и побрела в свою каморку. В коридоре её догнала Богдана, сунула в руки свёрток.
– Держи. Форма наша, рабочая. Халат, штаны, кофта тёплая. Всё не новое, но чистое, я сама в этом плане большая привереда. Переоденься, а то в своём скоро сгниёшь.
Валя развернула свёрток. Добротные, хоть и ношеные вещи, чисто выстиранные.
– Спасибо, – сказала она.
Богдана махнула рукой и ушла.
Так потекли дни медсестры в чужом госпитале. Один за другим, похожие друг на друга, как капли воды. Утром – подъём, умывание холодной водой, быстрый завтрак на кухне вместе с другим персоналом, который был измотан настолько, что не обращал на присутствие Парфёновой никакого внимания. Потом – заступление в перевязочную или в операционную, в зависимости от того, куда отправят. Раненые поступали каждый день в больших количествах. Валя научилась не смотреть в лица, не запоминать имена. Иначе можно сойти с ума.
К ней привыкли. Сначала косились, перешёптывались за спиной. Но когда видели, как она работает, как не гнушается самой грязной работы, как может сутками не выходить из операционной или перевязочной, отношение изменилось. Сначала было настороженное, потом нейтральное, а потом... Валя заметила, что санитарки перестали обходить её стороной, медсёстры стали звать на перекуры (она не курила, но сидела с ними, слушала их разговоры, хотя понять их речь бывало порой трудновато). Даже раненые, узнав, что именно эта женщина спасла офицера, иногда кивали ей при встрече.
Но были и те, кто смотрел волком. Особенно молодые солдаты, которые только пришли с передовой, видели смерть своих товарищей и готовые ненавидеть любого, кто говорил на другом языке. Валя старалась не попадаться им на глаза лишний раз. Знала: достаточно одного косого взгляда, одного неосторожного слова – и ей могут навредить прямо здесь, а потом списать на «попытку к бегству».
Богуслав Степаныч относился к ней лучше других. Он был профессионалом до мозга костей и ценил в людях только одно – умение работать. А Валя умела. Однажды, после тяжёлой операции, когда они вдвоём четыре часа вытаскивали с того света молодого лейтенанта с ранением в грудь, терапевт, которому пришлось переквалифицироваться в хирурги, сказал искренне:
– Зря ты родилась не у нас, Парфенова. Такие руки, как у тебя, на вес золота. И голова варит.
Валя промолчала. Что она могла ответить? Что родилась там, где родилась, и это не изменить? И даже если бы ей предложили жить в другой стране, она ответила бы с главами Сергея Есенина:
«Если крикнет рать святая:
“Кинь ты Русь, живи в раю!”
Я скажу: “Не надо рая,
Дайте родину мою”»
На пятый день её работы в госпитале случилось то, чего Валя опасалась больше всего. В перевязочную ввалилась группа боевиков с передовой. Они тащили раненого товарища, который был без сознания. Солдаты были злые, уставшие, пропахшие порохом и потом. Один из них, увидев Валю, замер.
– Это кто еще? – спросил он, уставившись на Парфёнову. – Баба?! Какого лешего здесь происходит вообще?!
– Я медсестра, а не баба, – спокойно ответила Валя, продолжая готовить инструменты.
Солдат подошёл ближе, вгляделся в её лицо.
– Да ты ж чужая, – сказал он вдруг. Не спросил, а утвердил. – Почему она здесь работает?!
Валя подняла глаза. Солдат был молодой, лет двадцати пяти, с перекошенным от злости лицом.
– Это приказ начальника госпиталя, – ответила она ровно. – Меня определили сюда работать. Не сама выбирала.
– Тебя? – нацист усмехнулся. – А чего ты тогда в халате, а не в яме? Почему тебя сразу к стенке не поставили?
– Потому что здесь не хватает рук, – вмешался Богуслав Степаныч, выходя из-за ширмы. – И потому что она спасла капитана нашей армии. Того самого, из роты специального назначения. Если хочешь, чтобы твой товарищ остался жив, отойди и не мешай работать.
Солдат зло зыркнул на доктора, но отошёл. Однако взгляд его, устремлённый на Валю, не предвещал ничего хорошего. Что бы она ни делала, как бы она ни старалась, этот военный ненавидел ее всеми фибрами души. Но если бы кто-нибудь в спокойной обстановке спросил его: «Почему так происходит? Откуда эти чувства?» солдат пожал бы плечами и ответил: «Да чёрт его знает».
Вечером того же дня, когда Валя возвращалась в свою каморку, в тёмном коридоре её ждали. Те двое солдат – тот, что был в перевязочной, и ещё один. Они стояли, прислонившись к стене, и чего-то жевали, видимо, пытаясь компенсировать дни и даже недели голода, испытанного в холодных окопах.
– Слышь, ты, – сказал первый, когда Парфенова поравнялась с ними. – Долго тут ещё прохлаждаться будешь?
Валя остановилась. Адреналин рванул в кровь, но она заставила себя смотреть прямо.
– Я здесь работаю, – сказала она. – Спасаю ваших раненых.
– Наших? – боевик шагнул вперёд, загородив дорогу. – Ты наших не спасаешь, просто делаешь вид. А сама, небось, ждёшь момента, чтобы отравить кого-нибудь.
Парфёнова молчала. Любое слово сейчас могло стать последним.
– В сторону! – раздался вдруг голос из темноты. Из-за поворота вышел Богуслав Степаныч. Он был без халата, в обычной одежде, но от этого его фигура казалась ещё внушительней. – Отойди, я сказал.
Солдат обернулся, хотел что-то возразить, но встретился взглядом с доктором и осекся. Врач пользовался в госпитале непререкаемым авторитетом. Даже самые отмороженные знали: если Богуслав Степаныч сказал – лучше сделать, иначе последствия могут стать самыми трагическими. Некоторым из тех, кто ему нахамил, он устроил отправку на передовую.
– Пошли вон отсюда, – бросил он солдатам. – И запомните: эта медсестра спасла больше наших, чем вы себе представить можете. Если тронете её – будете иметь дело со мной. А я, между прочим, главному врачу лично докладываю.
Боевики переглянулись и, не сказав ни слова, ушли в темноту. Валя выдохнула. Богуслав Степаныч подошёл ближе.
– Жить захочешь – научишься быть невидимой, – сказал он тихо. – Днём работай, ночью сиди в своей норе и носа не высовывай. И никогда, слышишь, никогда не ходи одна по тёмным коридорам. Здесь не все такие гуманные, как я. Поняла?
Он развернулся и ушёл, оставив Парфенову одну и даже не поинтересовавшись тем, что она ответит. Валя постояла ещё немного, прислушиваясь к тишине, потом быстро прошмыгнула в свою каморку и задвинула щеколду.
Утро шестого дня началось с того, что в госпиталь привезли очередную группу раненых с передовой. Среди них был тот самый старший прапорщик, который фактически спас Валю, отведя ее к раненому капитану в полуразрушенном строении. Она узнала его сразу, хотя лицо его осунулось и пожелтело, а под глазами залегли глубокие тени. Он находился в сознании и, увидев Парфёнову, чуть приподнял руку в слабом приветствии.
– Ты, – прошептал он. – Та самая медсестра.
Валя подошла ближе. Военный лежал на носилках, укрытый одеялом. Повязки на животе и бедре были свежими.
– Как вы? – спросила Парфёнова на всякий случай, хотя и так видела, что состояние стабильное, но тяжёлое.
– Жив, – ответил старший прапорщик. – Как там у вас говорят? Твоими молитвами…
Валя хотела сказать, что она не молилась, а просто делала свою работу, но промолчала. Раненный смотрел на неё с каким-то странным выражением – не благодарность, не злость, а что-то среднее, может быть, удивление.
– Какая странная штука судьба, – сказал он. – Сначала ты нашего капитана с того света вытащила. А теперь у мной будешь заниматься.
– Это моя работа, – подтвердила Валя.
– Странно, – старший прапорщик чуть улыбнулся, но мимика вышла кривой. – Врагам жизнь спасаешь.
– Я медицинский работник и занимаюсь тем, чему меня учили, – прохладным тоном ответила Парфенова.
Старшего прапорщика унесли в палату интенсивной терапии. Через час к Вале подошёл посыльный и сказал, что её срочно вызывает главврач. Когда она пришла туда, то обнаружила, что в кабинете, кроме Дударя, сидит незнакомый офицер в чистой, отутюженной форме, с нашивками, которых Валя не знала. Лицо у него было непроницаемое, как у человека, привыкшего скрывать эмоции.
– Садись, Парфенова, – кивнул главврач.
Валя села. Незнакомый офицер смотрел на неё изучающе, но без враждебности.
– Майор Коваль, – представился он. – Я из спецотдела.
Парфенова внутренне сжалась. От этих слов обычно ничего хорошего не жди. Что такое этот спецотдел?
– Не бойся, – сказал майор, заметив то, как Валентина напряглась всем телом. – Пока ничего плохого. У меня для тебя новость.
Он выдержал паузу, словно наслаждаясь моментом.
– Вчера состоялся обмен. Двадцать четыре человека с нашей стороны поменяли на двадцать четыре с вашей. Но это только начало. Нами уже составлен предварительный список следующего обмена. В нем есть, как бы это сказать... – Коваль замялся, подбирая слова, – довольно известный человек. Некто Гриценко. Позывной «Химик». Слышала?
Валя покачала головой. Она не слышала.
– Это неважно, – майор махнул рукой. – Важно то, что нашему командованию этот Химик очень нужен. И оно готово отдать за него кое-кого из тех, кто сейчас у нас.
Валя ждала. Давление повысилось, но она старалась не подавать виду, что сильно встревожен этими словами.
– Мы решили в список на обмен, – продолжил майор, глядя ей прямо в глаза, – включить и тебя, Парфенова. Старший сержант медицинской службы.
Валя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она вцепилась в край стула, чтобы не упасть.
– Меня... обменяют?
– Возможно, – осторожно ответил Коваль. – Пока это только предварительная договорённость. Твою кандидатуру предложили наши. Точнее, не наши даже, а тот самый капитан, которого ты спасла. Он написал рапорт на имя командующего, указав, что ты спасла ему жизнь, рискуя своей, и что такой медик заслуживает... ну, скажем так, человеческого отношения. Его рапорт поддержали. И теперь вопрос решается наверху.
Валя молчала. Мысли путались, скакали, как бешеные. Дом. Мама. Сын. Неужели?!
– Простите, господин майор, когда может произойти обмен? – спросила она севшим голосом.
– Не знаю, – честно ответил он. – Может, через неделю, может, через месяц. Может, вообще не получится – такие дела никогда не бывают простыми. Но я обязан был тебе сообщить. Чтобы ты знала и не делала глупостей. Не пыталась бежать, не дёргалась. Сиди тихо, работай, и, возможно, скоро увидишь своих.
Коваль поднялся.
– Я буду держать тебя в курсе. А ты пока делай своё дело. И, кстати, – он задержался у двери, – капитан, которого ты спас, просил передать спасибо. Сказал, что в долгу не останется. Видимо, слово сдержал.
Дверь закрылась. Валя сидела, не в силах пошевелиться. Главврач, молчавший всё это время, налил ей воды из графина и протянул стакан.
– Пей, – сказал он. – И иди работай. Лучшее лекарство от надежды – это труд. А надежда... надежда пусть будет. Без неё никак.
Валя взяла стакан, выпила залпом. Потом встала, поправила халат и вышла в коридор. Гул голосов, запахи лекарств, стоны раненых – привычный мир госпиталя принял её обратно. Парфенова пошла в перевязочную, где её ждал Богуслав Степаныч и новые раненые, которым требовалась помощь. Но где-то глубоко внутри, в самом сердце, теплился маленький огонёк. Тот самый, который Валя так старательно гасила все эти дни. Надежда.