Сейчас, когда я пишу эти строки, Мишке четыре месяца. Он спит в кроватке рядом – сопит, причмокивает, иногда улыбается чему-то своему. За окном октябрь, золотые листья кружатся в воздухе, и косые лучи закатного солнца падают на его лицо. Я смотрю на него и чувствую такую любовь, что горло перехватывает.
Но так было не всегда.
Я долго не решалась рассказать эту историю. Боялась, что осудят, назовут монстром, плохой матерью. Боялась признаться вслух в том, о чём принято молчать. Но потом поняла: если промолчу – другая женщина будет думать, что она одна такая. Сломанная. Неправильная. Недостойная называться матерью. Как думала я.
Поэтому – рассказываю. С самого начала. Без прикрас.
***
Рожала я в июле, в самую жару. Схватки начались в три ночи, я растолкала Андрея, и он вскочил с таким лицом, будто на нас напали. Путаясь в штанах, побежал за ключами от машины, потом вернулся, понял, что забыл сумку, снова побежал. Я стояла в коридоре, держась за стену, и смотрела на него. Странно – внутри не было паники. Только какое-то отстранённое спокойствие, как будто всё это происходило не со мной.
Я была готова к родам. Прочитала двенадцать книг – считала специально. Прошла курсы подготовки, посмотрела сотни видео на ютубе. Составила план родов на три страницы: эпидуралка – да, окситоцин – только в крайнем случае, выкладывание на живот – обязательно. Знала всё: как дышать на схватках, как тужиться, как правильно прикладывать к груди. Знала, что после родов меня накроет волна любви – так писали везде. В книгах, в блогах, в статьях. «Материнский инстинкт». «Вы возьмёте малыша на руки – и поймёте, что это любовь всей вашей жизни». «Ничего подобного вы раньше не испытывали».
Я ждала эту волну. Готовилась к ней.
В роддом приехали к пяти утра. Приёмное отделение пахло хлоркой и почему-то яблоками – в углу стояла ваза с забытыми кем-то фруктами. Меня оформили, переодели в больничную рубашку, отвели в родзал. Андрея отправили ждать.
Родзал был светлым и холодным. Кафельные стены, яркие лампы, жёсткая кушетка. Я лежала и смотрела в потолок, считая минуты между схватками. Пять минут. Четыре. Три. Акушерка заглядывала, проверяла раскрытие, хвалила: «Молодец, умница, правильно дышишь». Я цеплялась за эти слова, как за спасательный круг.
Потом была эпидуралка – я просила заранее, боли боялась панически. Укол в спину, странное онемение, расползающееся по ногам. Потом – провал во времени, несколько часов, которые слились в одно мутное пятно. И наконец – голос врача: «Тужься, сильнее, ещё, вижу головку!»
Я тужилась. Кричала. Плакала. Рядом суетились люди в зелёных халатах, кто-то держал мою руку, кто-то командовал. И в какой-то момент я услышала другой крик – тонкий, пронзительный, незнакомый.
– Мальчик! – сказала акушерка. – Мамочка, поздравляю!
Его положили мне на грудь. Мокрого, красного, сморщенного, покрытого какой-то белёсой смазкой. Он перестал кричать и смотрел куда-то мимо меня мутными тёмными глазами. Маленький. Беспомощный. Совершенно чужой.
Вот сейчас, подумала я. Сейчас накроет. Волна любви, материнский инстинкт, слёзы счастья – всё, о чём писали в книгах.
Я ждала.
И ничего не произошло.
Вместо любви я почувствовала страх. Огромный, парализующий, ледяной. Этот маленький человек – полностью зависит от меня. От моих рук, которые не знают, как его держать. От моего молока, которого ещё нет. От моих решений, которые я не умею принимать. А я не знаю, что делать. Вообще не знаю. Все эти книги, курсы, видео – всё оказалось теорией, которая рассыпалась в прах, когда он посмотрел на меня своими мутными глазами.
– Ну что, счастливая мамочка? – спросила акушерка, улыбаясь. – Красавец какой! На папу похож!
Я кивнула. Улыбнулась в ответ – губы растянулись сами, автоматически.
– Да, – сказала я. – Это счастье.
Первая ложь. Первая из сотен, которые последуют за ней.
***
В послеродовой палате нас было четверо. Я и ещё три женщины, все родили в тот же день. И все они светились. Буквально светились – глаза блестят, улыбки не сходят с лиц, голоса звенят от восторга.
Света, моя соседка справа, не выпускала дочку из рук. Качала, разговаривала с ней, бесконечно фотографировала. «Смотрите, она на меня похожа! Носик мой, точно мой! А глазки – папины!» Катя с кровати у окна вторила ей: «А мой вылитый отец! Даже родинка на том же месте, представляете? Судьба!» Они показывали друг другу детей, сравнивали, обсуждали имена.
Я смотрела на своего сына и не видела ничего. Ни сходства, ни родинок, ни «судьбы». Видела только ответственность. Тяжёлую, давящую, невыносимую. И этот взгляд – его тёмные глаза, которые смотрели на меня, требуя чего-то, чего у меня не было.
Позвонил Андрей и попросил показать сына.
– Господи, – выдохнул он. – Какой он... какой он маленький. И красивый. Вер, он красивый, правда?
– Правда, – сказала я.
– Ты как? Всё хорошо? Больно было?
– Всё хорошо.
Он смотрел на меня – счастливый, гордый, влюблённый. Влюблённый в этого ребёнка, в эту идею, в это «мы стали родителями». А я смотрела на него и понимала: он ждёт, что я буду такой же. Счастливой. Светящейся. А я – пустая. Выжженная изнутри. Как будто родила не только ребёнка, но и все свои чувства заодно.
Ночью Мишка кричал каждые два часа. Соседки вставали, кормили, укачивали, снова ложились. Я лежала и смотрела в потолок, слушая его плач. Грудь болела, молоко не приходило, сосок потрескался и кровоточил после первого же кормления. Медсестра показала, как правильно прикладывать – широко открытый рот, сосок глубоко – но у меня не получалось. Он крутил головой, плакал.
– Ничего, научитесь, – сказала медсестра устало. – Все учатся. Терпение нужно.
Все учатся. А я – не могу. Что-то сломалось внутри, и я не знаю, как это починить.
***
Домой выписали на третий день. Андрей вёл машину медленно, объезжая каждую кочку и яму. Мишка спал в автолюльке, маленький, как кукла. Я смотрела в окно на раскалённую июльскую Москву – пыльные улицы, плывущий от жары воздух, равнодушные люди на остановках – и чувствовала себя инопланетянкой. Как будто вернулась из долгого путешествия и не узнаю свой город.
Квартира была готова идеально. Два месяца я обустраивала детскую: заказывала мебель, выбирала обои, развешивала картинки. Кроватка с балдахином из белого тюля. Пеленальный столик с полочками для памперсов и кремов. Мобиль с мишками, который крутился и играл колыбельную. На стене – деревянные буквы М-И-Ш-А, которые делаи мне на заказ. Книжки на полке – те, которые он будет читать через несколько лет. Всё продумано. Всё готово.
– Красиво, – сказала я Андрею, оглядывая комнату.
– Ты старалась, – он обнял меня сзади, положил подбородок мне на плечо. – Отдыхай теперь. Ты заслужила.
Первая ночь дома. Крик в час ночи – пронзительный, требовательный. Я вскочила, схватила Мишку, прижала к груди. Он не успокаивался. Крик в три – снова встала, снова взяла, снова не помогло. Крик в пять – я уже не понимала, сплю или нет. Андрей тоже вставал, ходил кругами по комнате, укачивал. Мы передавали ребёнка друг другу, как эстафетную палочку.
К утру Андрей посмотрел на меня – бледную, с кругами под глазами – и сказал:
– Вер, ложись. Я справлюсь. Поспи хоть пару часов.
Я легла. Закрыла глаза. И почувствовала такое облегчение – почти физическое, как будто с плеч сняли мешок с камнями. Наконец-то. Наконец-то тишина. Наконец-то можно не держать его, не качать, не слышать этот крик.
А потом пришла вина. Горячая, удушающая. Какая мать радуется, когда её забирают от ребёнка? Какая мать счастлива, когда не нужно его держать? Какая мать хочет сбежать – в самый первый день дома?
Я лежала и плакала в подушку, тихо, чтобы Андрей не услышал.
***
На пятый день приехала свекровь.
Галина Сергеевна – женщина из тех, кто всегда знает, как надо. Ей пятьдесят восемь, на пенсии уже три года, но энергии в ней больше, чем в атомной станции. С порога – объятия, поздравления, пакеты с едой: «Привезла вам курочку, творожок, компот сварила. Кормящей матери хорошо питаться надо!»
– Ну, показывайте внука! Где он, где моё золотко?
Мишка спал. Она склонилась над кроваткой, заворковала:
– Красавец какой! Вылитый Андрюша в детстве! Те же глазки, те же щёчки! Носик мой, точно мой!
Потом повернулась ко мне. Оглядела с головы до ног – халат мятый, волосы грязными сосульками, под глазами синяки.
– А ты что бледная такая? Не высыпаешься? Это нормально, первые недели всегда тяжело. Ничего, привыкнешь. Я вот когда Андрюшу родила – одна была, муж в командировке, мать далеко. И ничего, справилась.
Она осталась на три дня. Три дня советов, которых я не просила. Три дня критики, от которой хотелось выть.
«Ты неправильно пеленаешь – надо туже, чтобы ручки не вылезали». «Зачем ты его на руки берёшь, как заплачет – избалуешь, потом с рук не слезет». «В наше время без всяких молокоотсосов обходились, и ничего, выросли дети. А вы всё с приборами какими-то, техника, техника...» «Почему он у тебя так кричит? Может, молока не хватает? Может, смесью докормить?»
Я кивала. Улыбалась. Говорила «спасибо» и «да, конечно».
А внутри всё сжималось.
На третий вечер я не выдержала. Мишка кричал уже час. Галина Сергеевна стояла надо мной и объясняла, что я держу его неправильно: «Не так, не так! Головку поддерживай! И качай плавнее, а то укачаешь!» Андрей был на созвоне по работе – проект так и не сдали, сроки горели, он сидел в наушниках и что-то быстро печатал.
Я положила Мишку в кроватку. Вышла из комнаты. Дошла до ванной, закрылась на щеколду. Включила воду – чтобы заглушить звук.
И разрыдалась.
Не от усталости – хотя устала я страшно. Не от боли – хотя грудь болела, и швы ещё ныли. От отчаяния. Чистого, беспримесного отчаяния.
Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Где та женщина, которой я была? Уверенная, собранная, всё контролирующая? Где та Вера, которая читала книги про материнство и думала, что готова? Эта женщина в зеркале – я её не узнаю. Растерянная, испуганная, сломанная.
Все говорят, что это счастье, – думала я, глядя в своё отражение. – Все говорят – лучший день в жизни, самое большое чудо. А я чувствую только страх. Только пустоту. Только желание сбежать – куда угодно, лишь бы подальше от этого крика, от этих требовательных глаз, от этой ответственности, которую я на себя взяла и не могу нести.
И самое страшное – я не чувствовала любви. Не чувствовала того, что должна была чувствовать. Смотрела на своего сына и видела только обязательство. Только работу. Только бесконечную ответственность, которую не просила и, кажется, не хотела.
Может, есть женщины, которые просто не созданы для материнства, – подумала я. – Которые не умеют любить своих детей. Которые рожают – и ничего не чувствуют. И я – одна из них.
Эта мысль была такой страшной, что я не могла произнести её вслух. Даже себе – не могла признаться до конца.
Я умылась. Вытерла лицо. Вышла из ванной.
Мишка всё ещё кричал. Галина Сергеевна качала его, напевая что-то. Посмотрела на меня, хотела что-то сказать – но я прошла мимо, взяла сына из её рук.
– Я сама, – сказала я.
И продолжила делать то, что должна была делать. Кормить. Менять подгузники. Укачивать. Механически, без чувств, как робот.
И надеялась – отчаянно, безнадёжно – что любовь всё-таки придёт.
***
Прошёл месяц. Потом ещё один. Июль сменился августом, жара немного спала, но духота осталась. Я почти не выходила из дома – с коляской было тяжело, да и сил не оставалось.
Я научилась делать всё механически. Как машина. Как робот, запрограммированный на определённые действия.
Кормление – каждые три часа. Подгузники – восемь штук в день. Купание – вечером, в семь. Укачивание – двадцать минут, иногда час. Тело работало на автомате: руки качали, губы пели колыбельную – одну и ту же, потому что другие забыла.
А внутри – пустота. Тёмная, холодная. Как колодец, в который бросаешь камень и не слышишь плеска.
Мишка плакал много. Педиатр сказала – колики, пройдёт к трём месяцам. Выписала капли, рекомендовала массаж животика. Но каждый вечер, около шести, он начинал кричать. Поджимал ножки, краснел, заходился в плаче. Два часа. Три. Ничего не помогало.
Я перепробовала всё. Носила на руках, качала, включала белый шум. Давала капли, делала массаж, прикладывала тёплую пелёнку. Он просто кричал. А я ходила по комнате и ждала, когда это закончится.
Однажды ночью – в начале августа – я поймала себя на страшной мысли.
Он кричал уже два часа. Я укачивала, руки болели, глаза слипались. И вдруг: «Зачем я это сделала? Зачем родила?»
Мысль была такой чёткой, что я остановилась посреди комнаты.
И тут же – ужас. Как можно так думать о собственном ребёнке? О маленьком существе, которое ни в чём не виновато?
Я положила Мишку в кроватку. Вышла на кухню. Опустилась на пол, привалившись к холодильнику. Сидела и смотрела в стену. За стеной он продолжал кричать.
Андрей нашёл меня через полчаса.
– Вер? Почему на полу? Ты в порядке?
Хотела сказать правду. Про пустоту, про мысли о побеге. Но слова застряли.
– Устала просто.
Молчать было безопаснее. Если расскажу – что тогда? Решат, что сумасшедшая? Отберут ребёнка?
***
Лена позвонила в конце августа. Мы дружим пятнадцать лет – с института. Она психолог – и бездетная. Три выкидыша за четыре года. Последний – весной, на двадцатой неделе. Девочка. Они уже придумали имя – Алиса.
Я не звала её. Как жаловаться той, которая отдала бы всё за живого ребёнка?
Она сама пришла – с тортом и игрушкой. Мягкий заяц с атласным бантом.
Мишка спал. Она постояла над кроваткой, улыбнулась странной улыбкой. Я знала эту улыбку – улыбку человека, который очень хочет, но не может.
– Красивый, – сказала она тихо. – На тебя похож.
На кухне она посмотрела на меня – внимательно, профессионально.
– Вер, как ты? По-настоящему.
Хотела сказать «нормально». Слово застряло.
– Лен... Я не чувствую того, что должна. К нему.
Ждала ужаса в её глазах. Но она только кивнула.
– Что чувствуешь?
– Страх. Пустоту. Раздражение, когда плачет. И вину – постоянно. За то, что не люблю его так, как должна.
– Говорила с врачом?
– Как скажу? Что хочу сбежать от собственного ребёнка? Что смотрю на него – и ничего не чувствую?
Мишка заплакал. Я встала.
– Я здесь, – сказала Лена на прощание, обнимая меня. – Когда будешь готова – позвони. В любое время.
Я закрыла за ней дверь. И заплакала, уткнувшись в её зайца.
***
Галина Сергеевна приехала в сентябре. Без предупреждения – позвонила с вокзала.
Квартира – ужас. Грязная посуда в раковине – три дня. Пелёнки горой. Я – в той же футболке четвёртый день, волосы не мыты.
Она вошла, огляделась. Поджала губы.
– Ты когда ела?
Задумалась. Вчера? Бутерброд?
– Не помню.
Через полчаса передо мной стояла яичница. Она села напротив.
– Я вижу, – сказала вдруг. – Думаешь, не вижу? И что не спишь. И что плачешь. И что от ребёнка шарахаешься.
Меня окатило холодом.
– Я тоже так шарахалась, – продолжила она. – Сорок лет назад.
Я замерла.
– Когда Андрей родился, первые три месяца я хотела уйти. Каждый день просыпалась и думала: может, сегодня. Муж на службе сутками, я одна.
– Почему не говорили?
– Кому? Маме – сказала бы «терпи». Подругам – решили бы, что сумасшедшая. В те годы за такие разговоры могли в больницу положить.
Она помолчала.
– Любовь пришла, когда Андрею было почти полгода. Он сказал «мама» – первое слово. Обнял за шею ручками. И я вдруг поняла: люблю.
У меня текли слёзы.
– Это нормально, Вера. Просто об этом не говорят. Делают вид, что все любят с первой секунды. А это не так. Не у всех.
Мишка заплакал.
– Я возьму, – остановила она меня. – А ты поспи.
Впервые за два с лишним месяца я почувствовала, что не одна.
***
Вечером Мишка посмотрел на меня – и улыбнулся.
Первая осознанная улыбка. Не рефлекторная – настоящая. Уголки губ вверх, глаза прищурились, морщинки на носу.
Я замерла.
Что-то дрогнуло внутри. Там, где была пустота – что-то шевельнулось. Не любовь ещё. Но что-то тёплое. Живое. Как росток сквозь мёрзлую землю.
– Привет, маленький, – сказала я.
Он улыбнулся шире. Загукал.
И я заплакала. Впервые – не от отчаяния. От надежды.
Вечером позвонила Лене.
– Мне нужна помощь. Ты была права про депрессию. Мне нужен врач.
– Знаю хорошего специалиста. Тамара Викторовна, перинатальный психолог. Завтра скину контакт.
– Спасибо.
– Вер? Ты молодец. Что решилась. Это самый трудный шаг.
Я положила трубку. Посмотрела на спящего Мишку.
И подумала: может, ещё не всё потеряно. Может, я ещё научусь его любить.
***
Кабинет Тамары Викторовны был маленьким и светлым. Третий этаж старого дома в центре, окна во двор, за окнами – старые липы с желтеющими листьями. На подоконнике – горшки с фиалками, фиолетовые и белые. На стене – картина с морем, спокойным, без волн. Мягкий диван, два кресла, журнальный столик с коробкой салфеток. Никаких пугающих медицинских плакатов.
Она сама – невысокая, полноватая, лет сорока пяти. Короткие седеющие волосы, очки в тонкой оправе, добрые усталые глаза. Голос – спокойный, негромкий. Из тех голосов, которым сразу хочется доверять.
– Рассказывайте, – сказала она, когда я села в кресло напротив. – Не как вы справляетесь. А как чувствуете себя.
Я молчала. Стыд душил – как признаться чужому человеку в том, в чём себе-то признаться страшно?
– Я... – начала и замолчала. Горло сжалось.
– Не торопитесь. У нас есть время. Сколько нужно.
И я рассказала. Всё. Про страх в родзале, когда положили Мишку на грудь – и ничего не произошло. Про пустоту, которая не проходила неделями. Про мысли о побеге. Про ночи на кухонном полу, когда не могла встать. Про стыд, который не давал дышать. Про ложь – бесконечную ложь всем вокруг: «Всё хорошо, я счастлива, это такое чудо».
Она слушала. Не перебивала, не ужасалась, не качала головой. Иногда кивала. Иногда записывала что-то в блокнот. Ни разу не посмотрела с осуждением.
Когда я закончила – опустошённая, с мокрым от слёз лицом – она спросила:
– Вера, вы думаете, что вы – единственная, кто это чувствует?
– Нет. Наверное, нет. Но...
– Но вам кажется, что другие справляются лучше? Что у других это проходит быстрее?
Я кивнула.
– То, что вы описываете, – сказала она, – это послеродовая депрессия. Это не ваша вина. Не слабость характера. Не признак того, что вы плохая мать. Это состояние, которое случается с очень многими женщинами – по разным данным, от десяти до двадцати процентов. Каждая пятая, Вера. Вы не одна.
Я смотрела на неё. Слова не складывались в голове.
– Но я... я не люблю его. Как положено.
– «Как положено» – это миф, Вера. Красивая сказка, которую мы рассказываем друг другу. Нет никакого «положено». У каждой матери свой путь к ребёнку. У некоторых – любовь с первого взгляда. У других – через недели. У третьих – через месяцы. И всё это – варианты нормы.
– Правда?
– Правда. И то, что вы пришли сюда – уже огромный шаг. Многие не решаются годами. Живут с этим, мучаются, молчат.
Я заплакала. Не от боли – от облегчения. Как будто всё это время несла на плечах бетонную плиту, и вдруг кто-то помог её снять. Можно выдохнуть. Можно не притворяться.
– Мы будем работать, – сказала Тамара Викторовна, протягивая мне салфетку. – Вместе. И станет легче. Не сразу, но станет. Обещаю.
***
Вечером я решилась поговорить с Андреем.
Он пришёл с работы уставший, как обычно. Бросил сумку в коридоре, прошёл на кухню. Мишка спал – редкие полчаса тишины. Я сидела за столом, ждала.
– Андрей. Сядь, пожалуйста. Мне нужно рассказать кое-что.
Он насторожился. Сел напротив.
– Что случилось? Что-то с Мишкой?
– Нет. С Мишкой всё в порядке. Это про меня. Я была сегодня у врача. У психолога.
– Зачем? – Он нахмурился. – Ты заболела?
И я рассказала. Не всё – но главное. Про пустоту, которая поселилась внутри с самых родов. Про страх. Про то, что не чувствовала любви – той любви, которую должна была чувствовать.
Он слушал молча. Лицо – непроницаемое. Я ждала: сейчас скажет что-то ужасное. Что я монстр. Что он не понимает, как жить с женщиной, которая не любит собственного сына.
– Почему не сказала раньше? – спросил он наконец. Голос – тихий, незнакомый.
– Боялась.
– Чего?
– Что ты подумаешь – я ненормальная. Что испугаешься. Что... что уйдёшь.
Он помолчал. Потом встал, подошёл, сел рядом. Взял мою руку – молча, крепко.
– Дура, – сказал он. – Я никуда не денусь. Ты – моя жена. А он – наш сын. Наш. Не только твой.
– Я думала, ты не поймёшь...
– Я не понимаю, – признался он. – Честно. Не понимаю, как это – не чувствовать любовь к ребёнку. Но это не значит, что брошу. Это значит, что переживём вместе. Как всё остальное.
Он обнял меня. Я уткнулась в его плечо и плакала – долго, навзрыд. Он гладил по волосам и молчал.
Иногда молчание – лучше любых слов.
***
Следующие недели были трудными. Но – другими.
Я ходила к Тамаре Викторовне раз в неделю. Говорила, плакала, снова говорила. Вела дневник – записывала чувства, как она просила. Училась замечать хорошее. Не большое, грандиозное – маленькое. Вот Мишка улыбнулся. Вот схватил меня за палец. Вот уснул на груди – тёплый, тяжёлый.
Андрей взял на себя часть ночей. Не «помогал» – разделил ответственность. Вставал сам, укачивал, менял подгузники. Утром целовал меня и говорил: «Ты справишься. Мы справимся».
Галина Сергеевна звонила каждую неделю. Не с советами – просто поговорить. Иногда рассказывала про своё: как было трудно, как справлялась, как ошибалась. Под её бронёй «всё знаю» оказалась обычная женщина, которая тоже боялась и сомневалась.
Я начала высыпаться. Есть. Выходить с коляской – не потому что надо, а потому что хотела. Смотреть на осеннее небо, на жёлтые листья, на людей вокруг.
И любовь – пришла.
Не вспышкой, как обещали книги. Не волной, которая накрывает в родзале. Она проросла – медленно, по капле. Через маленькие моменты, которые я наконец научилась замечать.
Мишка хватает меня за палец – и не отпускает. Засыпает на моей груди – тёплый, родной. Смеётся, когда делаю «козу» – заливисто, во весь голос. Говорит «агу», глядя мне в глаза – и я понимаю: он меня узнаёт. Он меня выбирает.
Я смотрю на него – и чувствую. Наконец-то. Не потому что «должна». Не потому что «положено». Потому что люблю. По-настоящему.
***
Сейчас Мишке четыре месяца. За окном октябрь – золотые листья, серое небо, первые заморозки по утрам.
Утро. Он просыпается, лежит в кроватке, разглядывает мобиль с мишками, разговаривает сам с собой на своём языке.
Я подхожу. Он видит меня – и улыбается. Той самой улыбкой, которую я запомню на всю жизнь.
– Привет, маленький, – говорю я. – Привет, мой хороший.
Беру его на руки. Он тянется к моему лицу, трогает щёку ладошкой. Тёплой, мягкой, с крошечными пальчиками.
– Я люблю тебя, – говорю я.
И понимаю: это правда.
Путь сюда был долгим. Через страх, через пустоту, через стыд. Через ночи на кухонном полу и слёзы в ванной. Через признания, которые давались труднее всего.
Но я дошла.
---
Спасибо, что дочитали до конца! Если было интересно – поддержите рассказ лайком 👍 и подписывайтесь на канал, чтобы мы не потерялись в ленте Дзена.
Что еще почитать: