Стою у двери группы и уже знаю, что сейчас скажет Татьяна Викторовна. По её лицу вижу. По тому, как она идёт ко мне через раздевалку, обходя детские шкафчики. Не торопится. Она никогда не торопится.
– Ольга Сергеевна, задержитесь на минутку.
Я задерживаюсь. Каждый вечер задерживаюсь.
– Гоша сегодня опять толкнул мальчика. Витю. Я уже не знаю, что с ним делать. Поговорите дома, пожалуйста.
Я киваю. Сжимаю ремень сумки так, что пальцы немеют. Не смотрю ей в глаза. Мне стыдно. За сына. За себя. За то, что опять.
Гоша стоит у своего шкафчика. Молча натягивает шапку. Криво. Он всегда надевает её криво, а я поправляю. Сегодня тоже поправляю. Машинально.
– Пойдём.
Он берёт меня за руку. Маленькая ладошка. Тёплая. Я веду его к машине и чувствую, как внутри поднимается знакомое чувство. Такое тяжёлое, тянущее, от горла к желудку.
Сейчас я буду с ним разговаривать. Опять.
***
Первый раз это случилось в начале декабря. Мы водили Гошу в сад с сентября, и первые три месяца всё шло нормально. Он бежал в группу, махал мне рукой, вечером рассказывал про Витю, про кубики, про то, как они строили замок и он упал, а все смеялись. Рассказывал взахлёб, перебивая сам себя, путая слова.
Я радовалась. Думала, ему легко даётся коллектив. Он же общительный, живой, весёлый. Я так гордилась.
А потом Татьяна Викторовна остановила меня в раздевалке и сказала:
– Ольга Сергеевна, нам нужно поговорить. Гоша сегодня ударил мальчика. Толкнул его, тот упал.
Я тогда растерялась. Не поверила. Гоша же добрый, он на площадке даже лопатку отдаёт, если попросят. Но Татьяна Викторовна смотрела серьёзно, качала головой, и я подумала: ей виднее. Она с ними целый день. Она педагог. Она знает.
Вечером я села с Гошей на диван. Без мультиков.
– Гоша, ты правда толкнул мальчика?
Он посмотрел на меня снизу вверх. Большие глаза. Каштановая чёлка, которую вечно нужно стричь.
– Я не дрался, мама.
– Татьяна Викторовна говорит, что дрался.
Он замолчал. Опустил голову. Я приняла это за признание.
Объяснила ему, что нельзя бить. Что в саду нужно дружить. Что я расстроена. Он кивал. Я думала, мы разобрались.
Мы не разобрались.
***
На следующий день то же самое. И через день. И через неделю.
Каждый вечер я подходила к двери группы, и Татьяна Викторовна уже шла мне навстречу. Выражение лица у неё не менялось. Лёгкое сочувствие, поджатые губы, наклон головы. Как будто ей самой неприятно об этом говорить.
– Опять толкнул.
– Сегодня отобрал у девочки карандаш.
– Нагрубил нянечке.
– Не хотел есть суп и кинул ложку на пол.
Постоянно новая история. И я ведь верила. Потому что она воспитательница. Потому что у неё тридцать лет стажа, как она сама мне сказала. Потому что кто я такая, чтобы спорить с человеком, который всю жизнь работает с детьми?
Я перестала просто разговаривать с Гошей. Стала наказывать.
Лишала мультиков. Потом убрала планшет. Потом начала ставить в угол. Пять минут. Десять. Он стоял, уткнувшись лбом в стену, а я сидела на кухне и чувствовала себя правильной матерью. Которая воспитывает. Которая не закрывает глаза. Которая реагирует.
Мне даже в голову не приходило, что реагировать нужно было на другое.
Гоша менялся. Но я не замечала. Вернее, замечала, но объясняла себе по-другому.
Он перестал рассказывать про сад. Я думала: ну, привык, уже не новость. Он стал тише за ужином. Я думала: устаёт, нормально, день длинный. Он вздрагивал, когда я окликала его из коридора. Я думала: заигрался, не ожидал.
Я находила объяснение всему. Каждому тревожному звоночку. Потому что настоящее объяснение было слишком страшным: что я делаю что-то не то. Что проблема не в нём. Что я не вижу собственного ребёнка.
***
В конце января Гоша начал плакать по утрам. Не капризничать. Плакать. Тихо, без крика. Слёзы катились по щекам, он стоял в прихожей в расстёгнутой куртке и повторял:
– Я не хочу туда. Мама, я не хочу.
– Нужно, Гоша. Все дети ходят в сад.
– Я не хочу.
Я застёгивала ему молнию. Вытирала щёки бумажной салфеткой. Брала за руку и вела. Он шёл. Больше не сопротивлялся. Просто шёл, как маленький робот. Левая нога, правая нога.
Муж сказал:
– Может, это период такой? Четыре года, кризис.
– Наверное.
И я ухватилась за это «наверное», как за спасательный круг. Кризис четырёх лет. Нормальный этап. Пройдёт. Нужно быть последовательной. Нужно продолжать воспитывать.
Я продолжала.
Однажды вечером, это было уже в начале февраля, я зашла в его комнату. Он лежал на кровати, не спал. Смотрел в потолок. Четырёхлетний мальчик, который смотрит в потолок.
– Гош, иди ужинать.
Он встал. Пошёл на кухню. Сел. Взял ложку. Начал есть, не глядя на тарелку. Как по инструкции. Я стояла в дверях кухни и смотрела на его затылок, на тонкую шею, на плечи, которые поднимались к ушам, когда я входила в комнату.
И я подумала: он меня боится.
Мысль была такая резкая, что я отступила на шаг. Отогнала её тут же. Нет. Он не боится. Он просто устал. Все дети устают к вечеру.
Все дети. Все устают.
***
Оксана написала мне через три дня. В мессенджер, утром. Короткое сообщение: «Оль, можешь встретиться сегодня? Мне нужно тебе кое-что рассказать. Это про сад.»
Оксана — мама Вити. Того самого Вити, которого Гоша якобы толкал. Мы общались мало, на площадке пару раз разговаривали. Я ей ответила: «Давай вечером, после сада.»
Мы встретились у подъезда. Дети играли рядом на площадке. Гоша стоял в стороне. Один. Витя звал его, но Гоша помотал головой и остался у скамейки.
– Оль, – сказала Оксана. – Я хочу, чтобы ты знала. Татьяна Викторовна врёт.
Я не поняла.
– В смысле?
– Она жалуется тебе, что Гоша дерётся, да?
Я кивнула.
– Мне тоже. На Витю. Что он кусается. Что толкает девочек. Что он неуправляемый.
Она замолчала. Достала телефон. Повернула ко мне экран.
– Мы с Наташей, мамой Полины, начали переписываться. И с Ирой, мамой Максима. И со Светой. Оль, она говорит это всем. Каждому родителю. Каждый день. Что именно его ребёнок хулиган.
Я читала переписку. Наташа писала: «Мне Татьяна Викторовна сказала, что Полина бьёт мальчиков». Ира: «Максим якобы кидается игрушками. Каждый вечер одно и то же». Света: «Катя, по словам воспитательницы, отбирает еду у других детей. Я в шоке, она дома мухи не обидит.»
Ту же фразу я говорила себе про Гошу. Он мухи не обидит. Говорила. И не верила собственным словам.
– Это ещё не всё, – сказала Оксана. – Витя рассказал мне. Не сразу. Долго не говорил, я выспрашивала осторожно. Она кричит на них. Громко. Ставит в угол за любую провинность. За то, что громко смеются. За то, что не доедают. За то, что бегают на прогулке. Витя сказал: «Мама, она злая. Она говорит, что мы все плохие и что нашим мамам будет стыдно.»
Площадка поплыла перед глазами. Качели, горка, лазалки. Всё стало нечётким.
Я посмотрела на Гошу. Он стоял у скамейки и ковырял палочкой снег. Один.
Она говорила детям, что их мамам будет стыдно. А потом выходила к нам и говорила, что наши дети плохо себя ведут. И мы, каждая из нас, шла домой и наказывала своего ребёнка. Потому что верила. Потому что она педагог с тридцатилетним стажем. Потому что кто мы такие.
Руки похолодели. Ноги стали ватными. Я сидела на лавочке и не могла встать.
Я его наказывала. Каждый вечер. Своими руками. За то, что придумала чужая тётка. Он говорил мне: «Я не дрался, мама.» А я не верила. Ему, четырёхлетнему, который не умеет врать. Который даже шоколадку спрятать не может, потому что тут же прибегает и рассказывает. Я не верила ему, но верила ей.
Я не мать. Я надзирательница. Которая не разобралась. Которая не спросила. Которая поставила собственного сына в угол, потому что чужая женщина ей сказала, что он плохой.
***
Муж вечером нашёл меня на кухне. Я сидела за столом и смотрела в стену.
– Что случилось?
Я рассказала.
Он молчал долго. Потом сказал:
– Иди завтра к заведующей.
Обычно я боюсь таких разговоров. Боюсь, что буду выглядеть истеричкой. Что не найду слов. Что меня не будут слушать. Боюсь конфликтов, как огня. Всю жизнь обходила их, прогибалась, соглашалась, кивала.
Сейчас мне было всё равно.
Утром я отвела Гошу в группу. Он шёл молча, как обычно. На пороге обернулся. Посмотрел на меня. Не заплакал. Даже не попросил остаться. Просто посмотрел и пошёл к шкафчику.
Этот взгляд. Я запомню его навсегда. В нём не было обиды. Была привычка.
Он привык, что его никто не слушает.
Я пошла к заведующей. Ирина Сергеевна приняла меня в кабинете. Маленькая комната, шкаф с грамотами, цветы на подоконнике, фотография выпускников на стене.
– Слушаю вас.
Я не кричала. Не плакала. Говорила ровно. Вот, что мне говорила Татьяна Викторовна. Вот, что она говорила другим мамам. Вот переписки. Вот что рассказывают дети.
Ирина Сергеевна слушала, не перебивая. Потом сняла очки, положила их на стол.
– Вы не первая, кто пришёл.
Пауза.
– Наташа, мама Полины, была позавчера. Мы уже начали проверку.
Мне хотелось ударить по столу. Мне хотелось спросить: а если бы не пришли? Если бы все продолжали молчать и верить? Сколько бы ещё детей сидели в углу по вечерам, наказанные за то, чего не делали?
Я не ударила. Не спросила. Просто сидела и ждала, пока она закончит.
– Татьяна Викторовна будет отстранена от группы на время проверки. Я вам позвоню.
– Хорошо, – сказала я.
Встала. Вышла. В коридоре остановилась. Прислонилась спиной к стене. Стояла так минуту. Или пять.
Что дальше? Проверка. Отстранение. Может быть, увольнение. Может быть, ничего. Бумаги, комиссии, формулировки. Это уже не моё.
Моё было дома. Маленький мальчик, который два месяца говорил мне правду, а я наказывала его за это.
***
Вечером я забрала Гошу раньше. В группе была другая воспитательница, молодая, я не знала её имени. Она улыбнулась:
– Гоша, за тобой мама пришла!
Он подошёл ко мне. Посмотрел настороженно. Ждал. Я поняла, чего он ждёт. Он ждал, что я спрошу: «Ну, как сегодня? Что сказали?» И потом: «Опять?»
Я присела перед ним. На корточки, прямо в раздевалке.
– Гош. Я виновата перед тобой.
Он моргнул.
– Ты говорил мне правду. Ты не дрался. Я знаю. Мне очень жаль.
Он стоял. Просто стоял. И я не знала, что ещё сказать. Все мои правильные слова куда-то делись. Педагогические, взвешенные, обдуманные. Осталось только: мне жаль.
– Мам, – сказал он. Тихо.
И прижался ко мне.
Маленький, тёплый, лёгкий. Я почувствовала его рёбра сквозь футболку. Он всегда был худенький, но сейчас мне показалось, что он стал совсем хрупким. За два месяца.
Я обняла его и держала. Долго. Нянечка прошла мимо, посмотрела, ничего не сказала.
Мы ехали домой молча. На заднем сиденье он смотрел в окно. Потом вдруг сказал:
– Мам, а Татьяна Викторовна больше не будет?
– Не будет.
– Точно?
– Точно.
Он кивнул. И отвернулся к окну. Я смотрела на него в зеркало заднего вида и чувствовала, как всё внутри горит. Не злостью уже. Чем-то другим. Тяжёлым, тупым, от чего хочется вывернуться наизнанку, но некуда.
Виной. Обычной материнской виной, от которой нет таблетки и нет срока давности.
Дома я включила ему мультики. Все, какие хотел. Сварила какао. Настоящее, на молоке, как он любит.
Он пил и смотрел на экран. Потом вдруг засмеялся. Над чем-то в мультфильме. Просто засмеялся. И я поняла, что не слышала этот смех очень давно.
Я сидела рядом на диване. Гоша допил какао, подвинулся ближе и положил голову мне на колени. Тёплый затылок. Тонкие волосы.
Горло сжалось. Я положила ладонь ему на спину. Почувствовала, как он дышит. Ровно, спокойно. Впервые за долгое время.