Я всегда гордилась тем, какая у меня самостоятельная дочь.
Кате шесть. Она сама завязывает шнурки – пусть бантик вечно съезжает набок, но она упрямо перевязывает, пока не получится. Сама наливает себе воду из кулера, осторожно, двумя руками, ни капли мимо. Сама складывает в рюкзак альбом и карандаши, перед занятиями в подготовительной группе. Никогда не надо напоминать.
– Какая молодец, – говорили подруги. – У меня в шесть лет сына завтракать не усадить.
Я улыбалась и думала: да, мне повезло. Лёва родился, и Катя сразу стала такой взрослой. Словно поняла: маме теперь тяжело, надо помогать.
Она никогда не капризничала, когда я просила подождать.
– Мам, почитаешь?
– Сейчас, Лёву покормлю.
Она кивала и уходила в свою комнату. Через полчаса я заглядывала – она сидела с книжкой, водила пальцем по строчкам, шевелила губами.
– Читаешь?
– Угу.
– Умница.
Я закрывала дверь и возвращалась к Лёве. Он плакал, я брала его на руки, и мы качались в кресле: час, два, три. За окном темнело, Катя выходила на цыпочках:
– Мам, я хочу пить.
– Налей себе, зайка.
Она наливала. Садилась на диван рядом, смотрела, как Лёва чмокает во сне. Молчала.
Я не замечала этого молчания.
Она перестала просить «почитай» примерно через месяц после того, как Лёва появился дома. Я списала на возраст: в шесть лет уже не так нужна мама, как в три. У неё свои дела, свои секреты, свой мир.
Потом я заметила, что она перестала показывать рисунки.
Раньше, бывало, каждые пять минут: «Мам, смотри, я принцессу нарисовала! Мам, а это наш дом, видишь, окошко розовое – это моё!» Рисунки заполняли холодильник, стены в коридоре, мою тумбочку.
Теперь она рисовала за своим столом, и когда я заходила – быстро закрывала альбом ладошкой.
– Что там? – спрашивала я, укачивая Лёву.
– Ничего, – отвечала она. – Так, ерунда.
Я не настаивала. Лёва кряхтел, выгибался, у него болел живот, и я забывала про альбом.
В воскресенье она подошла ко мне, когда я пыталась одной рукой разогреть себе обед, а другой – удержать Лёву, который орал так, что закладывало уши.
– Мам, – сказала она. – Помнишь, ты обещала научить меня печь печенье?
Я замерла. Печенье. Мы пекли его три года назад. Она стояла на табуретке, вся в муке, и макала палец в тесто. А потом я подбрасывала её до потолка, она визжала, и мы обе падали на диван.
– Конечно, помню, – ответила я. – Давай как-нибудь на выходных.
– А когда?
– Скоро, зайка. Вот Лёва подрастёт…
Она кивнула. Опустила глаза.
– Ладно.
И ушла.
Я не помню, сколько раз я говорила «сейчас», «потом», «давай в другой раз».
Когда она просила покачать её на качелях во дворе – Лёва только что уснул у меня на руках, я боялась его разбудить, если переложу в коляску.
Когда просила помочь слепить ёжика из пластилина – Лёва висел на груди, я кормила его сорок минут.
Когда просто садилась рядом и клала голову мне на плечо – я гладила её по волосам одной рукой, а второй переписывалась с педиатром: у Лёвы опять сыпь, надо подбирать мазь.
Она ждала. Терпеливо, без слёз, без обид.
Удобный ребёнок.
Я даже не заметила, когда она перестала подходить ко мне.
***
В тот вечер Лёва особенно орал. У него были колики – животик болел, он не брал грудь, не брал пустышку, просто висел на мне и плакал тонко, безнадёжно.
Катя сидела за столом на кухне, раскрашивала картинку в новой раскраске. Я видела её спину, ссутуленную, напряжённую. Она старательно выводила фломастером, не вылезая за контур. Грызла колпачок.
– Кать, ты рисуешь? – спросила я, прыгая с Лёвой.
– Угу.
– Молодец.
Она ничего не ответила.
Я вышла в коридор, стала качать Лёву. Он орал мне в ухо, царапал щёку, выгибался. Я ходила из угла в угол, считала шаги: двадцать два до двери, двадцать два обратно.
– Мам, – раздалось из кухни. Голос тихий, будто нерешительный.
– Да?
– Можно я посмотрю мультик?
– Посмотри.
– А ты со мной посмотришь?
Я посмотрела на Лёву. Он зашёлся в крике, красный, мокрый от слёз.
– Сейчас, зайка. Я его уложу.
Она молчала.
– Кать?
– Ничего.
Я слышала, как она встала, как прошлёпали её тапки по линолеуму. Потом щёлкнул телевизор, и заиграли голоса из старого мультфильма – про Винни-Пуха, кажется.
Я качала Лёву ещё час. Он уснул в пол одиннадцатого, когда у меня уже не осталось ни сил, ни голоса. Я положила его в кроватку в нашей спальне, постояла, слушая дыхание.
Выключила свет.
Проходя мимо гостиной, увидела Катю. Она сидела на диване, телевизор работал без звука. Мультик давно кончился, шла реклама.
– Ты почему не спишь? – спросила я.
– Жду, – ответила она.
– Чего?
– Когда ты освободишься.
У меня защипало в носу. Я села рядом, обняла её за плечи.
– Прости, зайка. Лёва сегодня…
– Я знаю, – перебила она. – У него животик.
– Да.
Мы сидели в тишине. Я гладила её по голове, чувствовала, как волосы путаются в пальцах. Она не отстранялась, не прижималась — просто сидела, смотрела в телевизор.
– Мам, – сказала она. – А ты помнишь, как мы раньше с тобой в лего играли?
– Помню.
– Ты строила башню, а я ставила сверху человечка. А потом башня падала, и мы смеялись.
– Помню, – повторила я.
– Это было давно.
Я не знала, что ответить.
Утром я проснулась в шесть. Лёва уже возился в кроватке, кряхтел, подтягивал ноги к животу. Я взяла его, приложила к груди. Он зачмокал, успокоился.
Я прошла в Катину комнату. Хотела проверить, укрыта ли она, не скинула ли одеяло.
Она сидела на кровати.
Не лежала – сидела, обхватив колени, и смотрела в окно. За стеклом было серо-синее утро, снег обещали, но пока только мокрый асфальт.
– Ты чего не спишь? – шепнула я, присаживаясь на край её кровати. Лёва у меня на руках чмокал, вцепившись в палец.
Она повернула голову. Посмотрела на меня. На Лёву. Опять на меня.
– Не хочу, – ответила тихо.
– Кать, что случилось?
– Мама, – сказала она. – Ты всегда с Лёвой.
Голос был тихий, почти беззвучный. Она не жаловалась. Она просто сказала то, что видела каждый день.
– Ты меня совсем не любишь теперь?
У меня остановилось сердце.
Я смотрела на неё и не могла выдохнуть. Лёва на руках стал вдруг невыносимо тяжёлым. Я хотела сказать: «Конечно, люблю. Ты же моя дочка. Как ты могла подумать?» – но слова застряли в горле твёрдым, шершавым комом.
Потому что это была правда.
Я правда всё время с Лёвой. Кормлю, качаю, ношу. Сплю с ним в обнимку, потому что он просыпается каждый час. Разговариваю с ним, улыбаюсь ему, ловлю каждый его взгляд.
А Катя – сама. Всегда сама.
Она сама завязывает шнурки. Сама наливает воду. Сама рисует, смотрит мультики, засыпает. Я только проверяю – сделала ли, поела ли, почистила ли зубы.
Я не помню, когда в последний раз обнимала её просто так. Без повода. Без «иди сюда, я проверю, не чешется ли укус».
Я не помню, когда в последний раз говорила ей, что люблю её. Не «умница», не «молодец», не «дай я поцелую в макушку на бегу». А просто: «Я люблю тебя. Ты – самое важное, что у меня есть».
Я думала, она знает. Она не знала.
Лёва завозился, замычал. Ему не нравилось, что я перестала качаться. Он толкался ногами, краснел.
Я спустилась с края кровати на пол, села прямо у Катиных ног. Лёва остался у меня на руках – тяжёлый, тёплый, недовольный.
– Иди ко мне, – сказала я.
Катя смотрела недоверчиво. Потом медленно сползла с кровати, села рядом, прижалась к плечу, туда, где не было Лёвы. Обхватила меня за шею, свернулась калачиком, уткнулась носом в ключицу.
– Прости меня, – сказала я в её макушку. Волосы пахли шампунем и сном. – Прости, пожалуйста.
– За что? – голос глухой, уткнулась мне в плечо.
– За то, что ты так думала. За то, что я… не замечала. За то, что ты ждала, а я…
Я не могла говорить. Слёзы текли сами, горячие, частые, я даже не пыталась их вытирать.
Катя подняла голову. Посмотрела на меня. У неё тоже были мокрые глаза, но она не плакала – только губы дрожали.
– Ты с Лёвой, – повторила она шёпотом. – Я понимаю. Он маленький. Ему нужнее.
– Ты не должна понимать.
– Почему?
– Потому что ты моя дочка. Ты не должна ждать, когда у меня будет время. Я сама должна его находить.
Лёва захныкал, засучил ногами. Я прижала его крепче, он на секунду затих.
– Кать, – сказала я. – Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
– Я люблю тебя. Очень. И Лёву люблю. По-разному, но одинаково сильно. Места в моём сердце хватит на вас двоих. И времени я найду. Обещаю.
– Правда?
– Правда.
Она прижалась ко мне. Я чувствовала, как её пальцы впились в мою футболку, как она дрожит мелкой дрожью. Я гладила её по спине, по волосам, по тонкой шее.
– Ты моя девочка, – шептала я. – Ты всегда будешь моей девочкой. Даже когда тебе будет тридцать. Даже когда у тебя родятся свои дети. Ты – моя первая, моя самая любимая. Никогда не сомневайся в этом.
Лёва заплакал – громко, требовательно. Катя шмыгнула носом.
– Мам, – сказала она. – А можно мы сегодня вечером почитаем? Только вдвоём?
– Можно. Обязательно.
– И печенье испечём?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
Испечём.
Она вздохнула, вытерла щёку о моё плечо.
– Иди, – сказала она. – Он плачет.
– Пусть плачет.
Она посмотрела на меня удивлённо.
– Две минуты он потерпит, – сказала я. – Я с тобой.
Мы сидели на полу, обнявшись, и слушали, как за окном начинает моросить дождь. Лёва орал в моих руках – уже не так отчаянно, скорее для порядка. Но я не вставала.
Потому что эти две минуты были важнее.
***
Вечером, когда Лёва снова раскапризничался и отказался засыпать, я подошла к Артёму.
– Посиди с ним, – сказала я. – Полчаса. Мне нужно.
Он удивлённо поднял брови – я никогда не просила. Всегда справлялась сама.
– Конечно, – ответил он и взял Лёву на руки.
Я пошла в Катину комнату.
Она сидела на кровати, обложившись подушками, и ждала. В руках – «Винни-Пух», старая книжка с картинками, которую я читала ей в три года.
– Мам, ты освободилась?
– Да.
Я села рядом. Она придвинулась, положила книгу мне на колени.
– Читай. С того места, где Иа-Иа потерял хвост.
Я читала. Катя положила голову мне на плечо, дышала в шею. За окном темнело, в комнате горел только ночник – медвежонок с лампочкой в животе. Я читала и чувствовала, как тяжелеют её веки, как расслабляются плечи.
Из спальни доносился Лёвин плач – Артём ходил с ним по комнате, что-то напевал. Лёва не успокаивался, голос срывался на визг.
Я читала дальше.
Катя молчала, прижималась. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное.
– Мам, – сказала она. – А Лёва не обидится, что ты со мной?
– Нет, – ответила я. – Он подождёт.
– Ему же больно. Животик.
– Подождёт, – повторила я. – С ним папа.
Она помолчала.
– Хорошо, – сказала она и закрыла глаза.
Я дочитала главу. Таймер на телефоне пиликнул – прошло полчаса. Катя уже спала, уткнувшись носом мне в плечо. Я осторожно уложила её на подушку, укрыла одеялом.
– Спокойной ночи, зайка, – прошептала я.
Она не проснулась. Только улыбнулась во сне.
Прошло три недели.
Полчаса перед сном стали нашим ритуалом. Я прошу Артёма посидеть с Лёвой – иногда он соглашается сразу, иногда Лёва не даётся, и тогда мы читаем втроём: Катя сидит у меня под боком, а Лёва лежит у меня на груди и сосёт кулак. Но чаще всё же удаётся выкроить время только для нас двоих.
Катя больше не прячет рисунки. Вчера она нарисовала всю нашу семью: папа, мама, Лёва в коляске и она, с большим красным сердцем в руках.
– Это я тебе дарю, – сказала она.
Я повесила рисунок на холодильник.
Лёва всё ещё требует много внимания. Он растёт, учится переворачиваться, и с интересом рассматривает все вокруг. Я всё так же мало сплю, всё так же ношу его на руках, всё так же засыпаю под его сопение.
Но теперь я знаю: любовь не измеряется минутами. Не делится поровну, как торт. Она умножается.
Я больше не говорю «сейчас» и «потом». Я говорю: «Иди ко мне». И она идёт.