РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Макар проснулся оттого, что солнце светило прямо в лицо.
Луч пробился сквозь щель в ставне, разрезал полумрак избы на золотые полосы и лёг на лавку тёплым, ласковым пятном.
Макар зажмурился, потянулся, и вдруг почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, радостное, давно забытое.
Он вспомнил вчерашний вечер. Фросю. Её глаза, её улыбку, её слова: "Я рядом. Всегда рядом".
И от этих воспоминаний сердце забилось быстрее, и захотелось вскочить, бежать куда-то, делать что-то хорошее, нужное, важное.
За окном уже вовсю голосили петухи, мычали коровы, где-то стучали топоры – деревня просыпалась, начинала новый день. Макар вскочил с лавки, натянул штаны, гимнастёрку, выскочил на крыльцо.
Утро было такое, какие бывают только в конце августа – тёплое, прозрачное, чуть влажное от росы. Солнце только поднялось над лесом, и длинные тени от деревьев и домов тянулись через всю деревню, ложились на огороды, на реку, на дальние поля.
Небо было высокое, чистое, бледно-голубое, и по нему плыли редкие, лёгкие облака – белые, пушистые, похожие на перья.
Воздух пах удивительно – смесью нагретой за ночь земли, утренней сырости, цветущих поздних цветов и дыма от протопленных печей.
Где-то за огородами заливалась иволга – тонко, протяжно, красиво. Ей отвечали воробьи, возившиеся в пыли у дороги.
Жизнь шла своим чередом, простая, понятная, родная.
Макар глубоко вдохнул, раскинул руки, будто обнимая весь этот мир, и улыбнулся.
Хорошо-то как! И думалось о Фросе – не тяжело, не тревожно, а легко, радостно, будто крылья за спиной выросли.
– Ты чего это с утра пораньше пляшешь? – услышал он голос матери. Евдокия вышла на крыльцо, несла подойник с парным молоком. – Али сон хороший приснился?
– Хороший, мам, – ответил Макар, подхватывая у неё подойник. – Очень хороший.
– Вижу, – усмехнулась мать. – Глаза-то горят. Не иначе, про Фросю думаешь?
Макар смутился, но не стал отпираться.
– Думаю, мам. Есть такое.
– Ну-ну, – Евдокия покачала головой, но в глазах её было тепло. – Девка она хорошая, работящая, добрая. Двое детей только... Ты это понимаешь?
– Понимаю, мам. А что дети? Дети – это хорошо. Своих у меня нет, а тут – сразу двое.
– И то верно, – вздохнула мать. – Только ты не спеши, сынок. Приглядись сперва. И к ней, и к детям. Время есть.
– Времени-то есть, – согласился Макар. – А на сердце не прикажешь. Оно само знает, когда спешить, когда ждать.
Он отнёс молоко в избу, быстро позавтракал и засобирался. День предстоял большой – надо было ехать на дальние поля, смотреть, как идёт уборка, потом на ферму, потом в район, за нарядами.
Но первым делом – к Фросе. Вернее, мимо Фроси. По дороге на поля как раз проходил мимо её дома.
Он шёл по деревне, и сердце колотилось, будто у мальчишки.
Вон уже показалась её изба – не крайняя, но близко к реке, с небольшим палисадником, где росли мальвы и подсолнухи.
Калитка была приоткрыта, во дворе возились двое пацанов – один повыше, другой пониже, оба светловолосые, в простых рубахах и портах, босиком.
Макар остановился у калитки, не зная, как подступиться. Старший мальчишка первым заметил его, насторожился, заслонил собой младшего.
– Ты чего? – спросил настороженно.
– Здорово, парни, – улыбнулся Макар. – Я Макар. Евдокимов. С вашей мамой вместе работаю. А вы, значит, её сыновья?
– Ну, – кивнул старший, не расслабляясь. – Я Колька, а это Митька. А чего надо?
В это время из избы вышла Фрося. Увидела Макара у калитки, всплеснула руками, заулыбалась.
– Макар! Ты чего стоишь? Заходи, заходи! – Она подбежала, распахнула калитку. – А я вас знакомлю? Это мои орлы. Колька, Митька. А это, ребята, дядя Макар. Он у нас теперь председатель колхоза.
Колька окинул Макара оценивающим взглядом – с ног до головы, задержался на медалях.
– А ты воевал? – спросил он.
– Воевал, – ответил Макар.
– А немцев убивал?
– Убивал.
– А сколько?
– Колька! – одёрнула Фрося. – Что за допрос?
– Ничего, ничего, – Макар присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчишками. – Немцев я убивал. Много. А ты что, тоже хочешь воевать?
– Хочу, – серьёзно ответил Колька. – Я за папку отомстить хочу. Он под Сталинградом погиб.
У Макара сжалось сердце. Он посмотрел в эти серьёзные, не по-детски взрослые глаза и увидел в них ту же боль, что видел в глазах солдат на фронте.
– Понимаю, – тихо сказал он. – Только война кончилась, Колька. Мы победили. Теперь надо мир налаживать. Чтобы вы, пацаны, росли, учились, работали. Чтобы больше никогда не воевать. А за папку твоего мы с тобой вместе помянуть можем. Хочешь?
Колька кивнул, шмыгнул носом. Митька, младший, всё это время прятался за братом, но теперь высунулся, разглядывая Макара с любопытством.
– А ты дядя Макар, у тебя лошадь есть? – спросил он.
– Есть, – улыбнулся Макар. – В колхозе есть. Хотите покатаю?
– Хотим! – заорали оба хором, забыв про всю серьёзность.
– Ну вот и договорились, – Макар встал, потрепал их по вихрам. – Как освобожусь – приду и покатаю. А вы пока маме помогайте. Договорились?
– Договорились! – и пацаны умчались во двор, зашлись какой-то своей игрой.
Фрося стояла рядом, смотрела на Макара, и глаза её блестели.
– Спасибо тебе, – сказала тихо. – Они у меня настороженные с чужими. А к тебе сразу потянулись. Хороший ты, Макар.
– Да чего уж там, – смутился он. – Обычные пацаны. Добрые. Ты их хорошо растишь, Фрося.
– Стараюсь, – вздохнула она. – Как могу.
Они постояли молча, глядя друг на друга. Где-то рядом запел петух, заскрипел колодезный журавль, замычала корова. Обычные деревенские звуки, а для них двоих сейчас они звучали музыкой.
– Мне пора, – сказал Макар нехотя. – Дела.
– Иди, – кивнула Фрося. – Я понимаю. Ты только... заходи, Макар. Не забывай.
– Не забуду, – пообещал он и пошёл по тропинке к полям, оглядываясь.
Фрося стояла у калитки, смотрела вслед, и белый платок её развевался на ветру, как крыло.
****
День пролетел незаметно.
Макар мотался по полям, по фермам, по мастерским.
Всё смотрел, записывал, прикидывал, где что надо чинить, где людей не хватает, где техника простаивает.
Голова шла кругом от забот, но внутри, глубоко, жило то радостное, тёплое чувство, с которого началось утро.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и жара спала, он вернулся домой, быстро поужинал и, сославшись на усталость, полез на сеновал. Не спать – думать. Думать о Фросе.
Сеновал был забит почти под самую крышу душистым сеном – тем самым, что косили на прошлой неделе. Макар зарылся в него, лёг на спину и уставился в открытый лаз, в квадрат вечернего неба. Небо было уже не голубое, а тёмно-синее, с первыми звёздами, и по краям его ещё держался багровый закат.
Он думал о Фросе. О том, как она улыбается, как поправляет платок, как смотрит на него. О том, как её пацаны – серьёзный Колька и любопытный Митька – сразу приняли его. О том, как хорошо стало на душе, когда он увидел их всех вместе.
И вдруг мысль, простая и ясная, пришла сама собой: а почему бы и нет? Почему бы не жениться? Он один, она одна, дети есть – так даже лучше. Свои бы появились, а эти уже есть, уже родные почти.
Мать будет рада – она по внукам соскучилась. Да и самому... Самому покой нужен, семья, дом. Навоевался, наскитался, пора и о гнезде думать.
Он представил, как придёт к Фросе, как скажет ей всё.
Как она вспыхнет, засмущается, а потом улыбнётся своей светлой улыбкой. Как они вместе будут жить – работать, детей растить, по вечерам на крыльце сидеть. Хорошо-то как!
Мысли текли медленно, сладко, как мёд. За окном совсем стемнело, звёзды высыпали густо, и Млечный Путь протянулся через всё небо широкой, светящейся полосой.
Где-то далеко, за лесом, снова полыхнула зарница – тихо, без грома, только осветив на миг край неба. К дождю, видать.
А может, и нет. Август – месяц переменчивый.
Макар закрыл глаза, улыбнулся своим мыслям и задремал. И снилась ему Фрося – в белом платке, с чёрными глазами, с тёмной косой, и пацаны её рядом, и все они вместе, и хорошо им, и покойно, и счастливо.
А наутро начались пересуды.
Макар шёл по деревне к правлению, и ловил на себе странные взгляды. Бабы, что стояли у колодца, замолкали, когда он проходил мимо, и провожали его глазами, а потом начинали шептаться, оглядываясь на Фросин дом. Старухи на завалинках качали головами и что-то бормотали вслед.
Макар сначала не придал значения. Мало ли о чём бабы судачат.
Но когда у конторы к нему подошла тётка Глафира и, поджав губы, спросила: "А что это ты, Макар Иванович, к Фроське Кольцовой всё ходишь? Али невесту присмотрел?", – он понял: пошла молва.
– А что такое, тёть Глаш? – спросил он спокойно. – Нельзя, что ли?
– Можно-то можно, – заюлила Глафира. – Да только... люди говорят... Ох, да что я, старая, языком треплю. Не моё дело. Ты уж сам смотри, председатель.
И ушла, шаркая ногами, оставив Макара в недоумении.
Весь день он работал, но мысль о странных взглядах и шёпоте не отпускала.
А к вечеру, когда он проходил мимо околицы, увидел то, от чего сердце оборвалось.
В сумерках, у реки, под старой ветлой, стояли двое. Одна – высокая, тонкая фигура в белом платке. Фрося.
А второй... второй был молодой парень, семнадцатилетний Артёмка, сын покойного тракториста, долговязый, нескладный, с копной русых волос.
Они стояли близко друг к другу, и Артёмка что-то говорил, наклоняясь к Фросе, а она слушала, не поднимая головы.
Макар остановился как вкопанный. В груди похолодело.
Он хотел подойти, окликнуть, но ноги не слушались.
Постоял минуту, глядя, как они расходятся – Фрося к деревне, Артёмка в другую сторону, к реке. И когда Фрося проходила мимо, он шагнул к ней из тени.
– Фрося.
Она вздрогнула, обернулась, и в глазах её мелькнул страх.
– Макар? Ты чего здесь? Напугал-то как...
– А ты чего там делала? – спросил он глухо.
– Где? – она непонимающе смотрела на него.
– У реки. С Артёмкой.
Фрося побледнела, потом вспыхнула.
– Ты... ты следил за мной? – голос её дрогнул.
– Нет. Проходил мимо. И видел.
Она молчала долго. Смотрела в землю, теребила край платка. А когда подняла глаза, в них стояли слёзы.
– Макар, это не то, что ты думаешь, – сказала тихо. – Я всё объясню. Только не сейчас. Не здесь.
– А когда? – спросил он жёстко. – И где?
– Завтра. На сенокосе. Я приду, и мы поговорим. Обещаю.
Она повернулась и быстро пошла к своей избе, не оглядываясь.
Макар смотрел ей вслед, и в груди всё кипело – обида, ревность, непонимание. Что за Артёмка? Почему она с ним встречается тайком, ночами?
Он не пошёл домой.
Свернул к реке, сел на берегу, глядя на тёмную воду. Луна ещё не взошла, и было темно, только звёзды отражались в реке, дрожали, расплывались.
Где-то на том берегу ухал филин – тоскливо, страшно. Ветер шелестел камышом, и в этом шелесте чудились голоса, шёпот, насмешки.
Он просидел так долго, пока луна не поднялась над лесом, залив всё вокруг серебряным светом. Стало видно реку, деревья на том берегу, дальние поля. Где-то в деревне запели – протяжно, грустно, по-бабьи.
Песня плыла над рекой, над полями, над всей округой, и в ней была и тоска, и надежда, и что-то ещё, чему нет названия.
Макар встал, отряхнул штаны и пошёл домой. Мысли путались, сердце ныло.
Он не знал, что думать, кому верить. Но одно знал точно – завтра всё выяснит. Завтра Фрося скажет ему правду.
****
Ночь он почти не спал.
Ворочался на сеновале, прислушивался к каждому шороху. Где-то далеко, в деревне, залаяли собаки, потом стихли.
Потом снова – тишина, только сверчок за печкой стрекочет.
А наутро, когда он шёл в поле, ему снова встретилась тётка Глафира. Она поджала губы, покачала головой и сказала громко, так, чтобы все слышали:
– А Фроська-то наша, никак, гулять начала? Вчерась опять с Артёмкой у реки видели. До полночи стояли. И не впервой уж...
Макар прошёл мимо, стиснув зубы. Не обернулся. Не ответил. Но каждое слово её впивалось в сердце, как заноза.
День тянулся бесконечно.
Он работал, как заведённый, гонял мысли прочь, но они возвращались. Фрося на сенокос не пришла – сказали, заболела.
Или не заболела? Макар не знал. И от этого незнания становилось ещё тяжелее.
Вечером он снова пошёл к реке. Спрятался в кустах, сам себе противный за это, но не мог уйти. И дождался.
Увидел, как Фрося выскользнула из калитки, оглянулась и быстро пошла к ветле.
А через несколько минут туда же прибежал запыхавшийся Артёмка.
Они встретились.
Артёмка что-то говорил, размахивал руками. Фрося слушала, потом вдруг обняла его, прижала к себе. И стояли так долго, обнявшись, в лунном свете.
Макар смотрел и чувствовал, как внутри всё обрывается. Вот оно. Правда. Не надо никаких объяснений. Всё ясно.
Он ушёл так же тихо, как пришёл. Шёл домую, не разбирая дороги, споткнулся, упал, встал и пошёл дальше. В голове было пусто, в груди – больно. Так больно, как не было даже на войне, когда убивали друзей.
Дома он забрался на сеновал, зарылся в сено и долго лежал, глядя в небо. Звёзды мерцали, перемигивались, равнодушные, далёкие. И ни одна не ответила на его вопрос: за что? Почему?
А зарницы всё полыхали за лесом – тихо, беззвучно, предвещая грозу. И гроза эта уже собиралась не только в небе, но и в его душе.
****
Макар не спал эту ночь.
Совсем.
Ворочался на сеновале, слушал, как шуршат мыши в сене, как ухает филин за рекой, как где-то далеко лают собаки.
Мысли ворочались тяжёлые, колючие, не давали покоя. Он вставал, садился, снова ложился – всё без толку.
Перед глазами стояла Фрося, обнимающая Артёмку. Стояла и стояла, как живая картинка, которую не выкинешь из головы.
Когда за окном начало сереть, Макар не выдержал.
Натянул штаны, гимнастёрку, сунул ноги в сапоги и выскользнул из избы. Мать спала, не слышала – и слава богу. Не хотелось ни с кем говорить, никому ничего объяснять.
Он пошёл к реке.
Ноги сами вынесли туда, где вчера видел то, что видел. Подошёл к старой ветле – той самой, под которой они стояли.
Ветла склоняла ветви к самой воде, и в предрассветном сумраке она казалась огромной, чёрной, страшной. Макар постоял минуту, глядя на неё, потом сплюнул с досадой, повернулся и пошёл вдоль берега.
И тут он увидел туман.
Туман стелился над рекой – густой, молочный, белый, как парное молоко.
Он лежал плотной пеленой, закрывая воду, противоположный берег, дальние кусты.
Только верхушки самых высоких деревьев торчали из него, словно острова в белом море. Туман двигался, дышал, переливался, и в его медленном, величественном течении было что-то завораживающее, вечное, древнее.
Макар остановился, глядя на это чудо.
Солнце ещё не встало, но небо на востоке уже светлело, розовело, и в этом розовом свете туман казался не белым, а нежно-розовым, сказочным, нереальным.
Где-то в тумане закричала птица – испуганно, резко, и стихла. И снова тишина – звенящая, глубокая, какая бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся.
Макар стоял и смотрел.
И понемногу боль, что жгла грудь всю ночь, стала отпускать, уходить куда-то вглубь, прятаться. Не проходить – прятаться.
Потому что перед этой красотой, перед этим величием, всякая человеческая боль казалась мелкой, незначительной, временной.
– Вот и верь после этого бабам, – сказал он вслух, глядя в туман.
Голос прозвучал глухо, сипло, и туман будто проглотил его, не отозвался эхом.
Макар сплюнул на землю, размазал плевок сапогом и пошёл дальше по берегу.
Туман расступался перед ним, обволакивал лицо влажной прохладой, оседал каплями на ресницах, на волосах, на гимнастёрке.
И в этом влажном, прохладном прикосновении было что-то очищающее, будто сама природа смывала с него грязь вчерашнего дня.
Солнце, наконец, показалось из-за леса. Сначала тонкая полоска света, потом краешек, потом целый диск – огромный, красный, как раскалённый металл.
И в этом свете туман заиграл, засветился изнутри, загорелся розовым, золотым, алым.
Красота была неописуемая – такая, что дух захватывало и хотелось плакать, хоть и не от боли уже, а от чего-то другого, чему и названия нет.
Макар смотрел на восход, на туман, на реку, и думал о том, что жизнь продолжается. Что война кончилась, что он дома, что есть работа, есть мать, есть люди, которым он нужен. А Фрося... Фрося – что ж.
Значит, не судьба. Значит, обманула. Как Нюрка когда-то.
Только Нюрка хоть письма не писала, не обещала, а эта... эта сама пришла, сама в глаза смотрела, сама говорила, что рядом будет. И вот тебе – рядом.
Он вспомнил своё утро, всего два дня назад, когда проснулся с радостью, с лёгкостью, с крыльями за спиной.
Как думал о ней, как мечтал, как строил планы. И горько стало – до тоски, до сжимания в груди.
– Дурак, – сказал он себе. – Старый дурак. Двадцать четыре года, а ума – как у пацана.
Веришь бабам, как дитё малое. А они – они все такие. Им лишь бы...
Он не договорил. Махнул рукой и пошёл к деревне. Солнце поднималось всё выше, туман редел, таял, открывал реку, берега, дальние поля. День начинался ясный, тёплый, погожий. Но для Макара он был серым и пустым.
****
На работу он пришёл раньше всех. Открыл контору, сел за стол, уткнулся в бумаги.
Лучше бумаги, чем люди.
Бумаги не обманывают, не предают, не смотрят в глаза с притворной любовью.
Весь день он мотался по делам – был на ферме, в мастерских, на дальних полях, где убирали овёс. Работал как заведённый, не давая себе передышки, не позволяя мыслям возвращаться к тому, что болело.
Люди удивлялись – председатель носится как угорелый, и откуда только силы берутся? А Макар и сам не знал. Просто делал дело, потому что без дела становилось невыносимо.
К обеду, когда солнце поднялось высоко и жара стала невыносимой, он вернулся в контору.
Сидел за столом, пил холодную воду из крынки, когда дверь скрипнула и вошла Фрося.
Макар поднял голову.
Она стояла на пороге – в белом платке, в простом ситцевом платье, с тем самым взглядом, от которого ещё вчера у него замирало сердце. Сегодня сердце молчало.
Только глухо, тяжело стучало где-то в груди.
– Макар, – сказала она тихо. – Можно?
– Заходи, – ответил он ровно. – Чего хотела?
Она подошла к столу, остановилась напротив, теребя край платка.
– Я вчера... на сенокос не пришла. Ты спрашивал, говорят.
Заболела я. Голова разболелась, думала, помру. А сегодня вот... поправилась.
Решила зайти, спросить, может, помощь какая нужна?
Макар смотрел на неё и удивлялся. Как она может так спокойно смотреть ему в глаза?
Как может врать, не краснея? Вчера ночью она обнимала Артёмку, а сегодня – "заболела"?
– Не надо помощи, – ответил он сухо. – Всё есть. Ты иди, работай.
Фрося растерялась. Видно было, что не такого ответа она ждала.
– Макар... – начала она. – Ты чего такой? Случилось что?
– Ничего не случилось, – он опустил глаза в бумаги.
– Иди, Фрося. Дела у меня.
Она постояла ещё минуту, глядя на него, потом вздохнула и пошла к двери. У порога обернулась.
– Макар, может, вечером увидимся? У колодца посиделки...
– Занят я вечером, – перебил он, не поднимая головы. – Дела.
Дверь скрипнула и закрылась. Макар откинулся на спинку стула, закрыл глаза.
В груди ныло, сосало под ложечкой. Хотелось завыть в голос, разбить что-нибудь, закричать.
Но он сидел молча, сцепив зубы, и ждал, когда пройдёт, когда отпустит.
Не отпускало.
Он просидел так до вечера.
Потом пошёл домой, поужинал молча, не отвечая на вопросы матери, и снова ушёл на сеновал. Лёг, уставился в темноту, и думал. Думал о том, что второй раз в жизни обманывается в женщине.
Что первый раз – Нюрка, второй – Фрося. И что, видно, не дано ему простого бабьего счастья.
Не судьба.
А за окном снова полыхали зарницы. Август уходил, и вместе с ним уходило что-то важное, что могло бы быть, но не случилось.
***"
Утро началось с нарочного.
Ещё затемно в дверь постучали – громко, настойчиво, так, что Макар подскочил на лавке, будто в окопе при сигнале тревоги.
Накинул гимнастёрку, выбежал на крыльцо – запыхавшийся парнишка из райцентра, верховой, держал в руках пакет с сургучной печатью.
– Из райкома, Макар Иванович, – выдохнул он. – Срочно. Велели передать, чтоб немедля являлись. К самому первому.
Макар расписался в разносной книге, проводил парня и вернулся в избу. Мать уже хлопотала у печи, ставила самовар.
– Опять в район? – спросила тревожно. – Случилось чего?
– Не знаю, мам. Вызывают срочно. Видно, дела какие.
Он быстро позавтракал, надел чистую рубаху, гимнастёрку, прицепил медали – мать настояла. Вышел на крыльцо – солнце только поднималось, обещая ясный, погожий день.
Роса блестела на траве, на листьях лопухов, на мальвах, что всё ещё цвели в палисаднике.
Воздух был свежий, прозрачный, пахло утренней прохладой и дымком из печных труб.
У конторы уже ждала подвода. Петрович сам вызвался править – видно, тоже чуял неладное.
– Садись, председатель, – кивнул он. – Трогаем.
Ехали быстро.
Лошадь – молодая, резвая, – бежала рысью, поднимая пыль на просёлке.
Макар смотрел по сторонам, вбирая в себя красоту уходящего лета.
Поля уже желтели – рожь наливалась, овёс колосился, подсолнухи тянули головы к солнцу. Где-то вдалеке виднелись фигуры косарей – бабы работали с утра пораньше, пока не так жарко.
– Чего думаешь? – спросил Петрович, поглядывая на Макара. – Али опять какие заботы?
– Всегда они, заботы, – усмехнулся Макар. – К ним не привыкать.
Про Фросю он не сказал ни слова. Не хотелось. Да и что говорить? Сам виноват – размечтался, поверил, а она... Да ну её.
В район въехали к полудню. Солнце пекло немилосердно, пыль на улицах стояла столбом. Макар соскочил с телеги у райкома, наказал Петровичу ждать, и зашагал к знакомому крыльцу.
В приёмной пришлось ждать – секретарша сказала, что товарищ Громов занят, но скоро примет. Макар присел на стул, вертел в руках пилотку, смотрел в окно на пыльный сквер, на прохожих, на редкие машины.
Дверь открылась, вышел какой-то военный с папкой, кивнул секретарше. Та повернулась к Макару:
– Заходите, товарищ Евдокимов.
Макар вошёл в кабинет.
За столом сидел первый секретарь, а напротив него, на стуле, спиной к двери, сидела женщина.
Макар успел заметить только тонкую фигуру, светлые волосы, собранные на затылке, и ребёнка – мальчик лет полутора, не больше, сидел у неё на коленях, вертелся, тянул ручки к столу.
– А, Макар Иванович, – поднялся навстречу Громов. – Проходите, садитесь. Дело у нас к вам есть. Вернее, не у нас – у вот этой гражданки.
Женщина обернулась, и Макар увидел её лицо. И замер.
Красивая была – такой красоты он в деревне не видывал.
Лицо тонкое, бледное, с правильными чертами, глаза большие, серые, с длинными ресницами, брови – вразлёт, губы – ровные, строгие.
Одета была хорошо – не по-деревенски: тёмное платье с белым воротничком, жакет, туфли на невысоком каблуке.
На руках ребёнок ёрзал, светловолосый, большеглазый, с любопытством разглядывал незнакомого дядю.
Но главное было не в красоте. Главное было во взгляде – гордом, холодном, независимом.
Женщина смотрела на Макара без тени просьбы, без надежды – скорее с вызовом, будто говорила: "Ну, и ты туда же? Смотреть пришёл?".
– Садитесь, Макар Иванович, – повторил Громов. – Знакомьтесь. Это Вера Николаевна Колосова. Вернее, теперь уже просто Вера Николаевна.
Муж её, майор Колосов, лётчик, Герой Советского Союза, погиб в сорок четвёртом. Под Львовом. Посмертно звание присвоили. Она тогда на сносях была, родила уже без него.
Макар кивнул, сел на стул, глядя на женщину.
Та сидела прямо, не шелохнувшись, только рука чуть поглаживала малыша по спинке, успокаивая.
– А дело вот какое, – продолжал Громов.
– Вера Николаевна из-под Смоленска. Жили они там до войны, потом эвакуация, потом муж на фронт, она с родителями.
А в сорок третьем немцы при отступлении деревню сожгли. Дотла. Родители погибли.
Она одна осталась. Еле выжила. После войны приехала сюда, к мужниным родственникам.
А у них... сами понимаете, после войны у всех трудно. Не берут.
А она с ребёнком, без жилья, без работы. В райком пришла, просит помочь.
Макар слушал и смотрел на Веру.
За гордым, холодным лицом угадывалось что-то другое – усталость, боль, отчаяние, которое она изо всех сил прятала.
Руки её, тонкие, белые, чуть заметно дрожали, когда она поправляла на ребёнке распашонку.
– Мы ей предлагали в город устроить, – продолжал Громов. – Общежитие, работа на заводе.
А она не хочет. Говорит, ребёнку воздух нужен, природа, молоко.
Да и сама она когда-то жила в деревне , в детстве ,деревенская.
Вот я и подумал – может, к вам в колхоз? Люди у вас хорошие, председатель новый, с войны вернувшийся.
Авось примете?
Макар молчал.
Смотрел на Веру, на ребёнка, на её руки. Мальчишка тем временем совсем осмелел, сполз с коленей и потопал к Макару – смешно, неуклюже, переваливаясь, как утёнок.
Остановился напротив, ухватился за его сапог, задрал голову и уставился любопытными глазищами.
– Андрюша, не смей! – испуганно вскрикнула Вера, дёрнулась было забрать ребёнка, но Макар остановил её движением руки.
– Ничего, пусть, – сказал он тихо.
Он смотрел на мальчика, и что-то дрогнуло внутри.
Такой маленький, беззащитный, а уже без отца.
И мать одна, гордая, несчастная, пытается выжить.
Вспомнил свою мать, как она одна его поднимала, когда отец на работе был.
Вспомнил, как тяжело приходилось бабам в деревне. А эта – одна, с малышом, без угла, без родных. И гордая какая – не просит, не унижается, смотрит в глаза, будто не милостыню ждёт, а своё требует.
– Ты чего молчишь, Макар? – спросил Громов. – Не берёшь? Понимаю, трудно у вас, самим не хватает. Ну, тогда...
– Беру, – сказал Макар вдруг, и сам удивился своему голосу.
Громко, твёрдо, так, что Вера вздрогнула и подняла на него глаза. – Беру, товарищ секретарь. Пусть едет к нам в колхоз. Мы ей поможем.
В кабинете повисла тишина. Громов смотрел на Макара с удивлением, Вера – с недоверием.
– Вы... вы серьёзно? – спросила она тихо. Первый раз за всё время голос её дрогнул.
– Серьёзней некуда, – ответил Макар.
Он осторожно, чтобы не напугать, погладил мальчишку по светлой головке.
Тот довольно засопел и ещё крепче ухватился за сапог.
– У нас в колхозе люди хорошие.
Не обидят. Жильё найдём – не дворец, конечно, но угол будет. Работа – по силам. А ребёнку – молоко, воздух, речка. Вырастет здоровым.
Вера смотрела на него долго, не мигая.
В глазах её что-то менялось – гордость понемногу уступала место чему-то другому. Благодарности? Надежде? Макар не разбирал. Он просто сидел и ждал.
– Спасибо, – сказала она наконец. Чуть слышно, одними губами. – Спасибо вам.
– Да не за что, – отмахнулся Макар. – Люди мы. Должны друг другу помогать.
Мальчуган, поняв, что взрослые заняты, отпустил сапог и потопал обратно к матери, смешно переваливаясь и припадая на одну ножку.
Вера подхватила его на руки, прижала к себе, и впервые за весь разговор лицо её смягчилось.
Громов довольно крякнул, потёр руки.
– Ну вот и славно. Значит, договорились. Вера Николаевна, собирайтесь. Макар Иванович сегодня обратно поедет – с ним и отправитесь. А мы тут бумажки оформим.
Выехали под вечер.
Солнце уже клонилось к закату, но было ещё тепло, по-летнему.
Вера сидела на телеге, прижимая к себе Андрюшу, и молча смотрела по сторонам.
Мальчишка вертелся, пытался встать, тянул ручки ко всему – к лошади, к придорожным цветам, к пролетающим птицам. Макар правил лошадью, Петрович, уступивший место в телеге, ехал верхом рядом, поглядывал на новых пассажиров с любопытством.
– Ты, Макар, с ума сошёл, – тихо сказал он, когда отъехали подальше. – Куда мы её? Жить где будет? Работать чем? Самим есть нечего, а ты...
– Найдём, – отрезал Макар. – Не пропадём.
Он и сам не понимал, зачем это сделал.
Просто вдруг, когда увидел эти гордые, отчаявшиеся глаза, когда этот малец ухватился за его сапог, что-то кольнуло внутри. Вспомнилась своя мать, вспомнились бабы в деревне, что одни тянули детей.
Вспомнилась война, погибшие товарищи. И подумалось: если мы, мужики, вернувшиеся, не поможем – кто поможет?
Ехали молча.
Дорога вилась полями, лесами, перелесками. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые, розовые, золотые тона.
Где-то вдали запел жаворонок – последний, прощальный.
Воздух становился прохладнее, пахло скошенной травой, рекой, приближающейся ночью.
Андрюша устал от новых впечатлений, заснул у матери на руках, посапывая и чмокая во сне. Вера бережно укрывала его краем платка, и в сумеречном свете лицо её казалось совсем молодым, почти девичьим, несмотря на всё пережитое.
– Как зовут? – спросил Макар, хотя уже слышал.
– Андрюшей, – ответила она тихо. – В честь отца. Андрей Андреевич.
– Хорошее имя, – кивнул Макар. – Крепкое. Сколько же ему?
– Год и три месяца, – Вера чуть улыбнулась, глядя на спящего сына. – В марте родился.Отца так и не видел.
Помолчали. Лошадь бежала ровно, телега покачивалась, колёса поскрипывали. Где-то в лесу заухал филин – протяжно, грустно.
– Не бойтесь, – сказал Макар. – Это он всегда так. К ночи.
– Я не боюсь, – ответила Вера. – Я навоевалась. Чего теперь бояться?
Она сказала это просто, без пафоса, и Макар вдруг понял, что эта женщина видела не меньше его. Может, даже больше.
Потеряла родителей, мужа, дом – всё. И осталась одна с ребёнком.
А гордость не позволяет просить, унижаться. И от этого стало ещё горше и ещё твёрже желание помочь.
– Устроитесь, – сказал он. – Вот увидите. У нас бабы хорошие, помогут. И с ребёнком, и по хозяйству. А работа... работа всегда найдётся.
– Спасибо, – повторила она. – Вы даже не знаете, как я вам благодарна.
– Знаю, – ответил Макар.
– Потому что сам через это прошёл. Без дома, без родных.
Только у меня мать осталась. А у вас... ничего. Так что не благодарите. Так надо.
Вера посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В сумерках лицо её казалось бледным, почти прозрачным, а глаза – огромными, тёмными.
– Вы добрый, – сказала она тихо. – Редко теперь таких встретишь.
– Не добрый, – усмехнулся Макар. – Просто живой. А живой – значит, помогать должен. Иначе зачем тогда жить?
Они въехали в деревню, когда уже совсем стемнело.
В избах зажигались огни, где-то лаяли собаки, пахло дымом и ужином. Макар остановил лошадь у крайней избы, где жила одинокая старуха, бабка Маланья.
– Здесь пока переночуете, – сказал он. – А завтра решим, где жить. Бабка Маланья добрая, не обидит. Пойдёмте, провожу.
Он помог Вере сойти с телеги, взял её узелок, и они пошли к калитке. Андрюша проснулся, захныкал, тыкаясь кулачками в глаза. Старуха уже вышла на крыльцо, вглядывалась в темноту.
– Кого там Бог принёс? – спросила скрипучим голосом.
– Это я, баб Маланья, – отозвался Макар. – Председатель. Тут вот женщина с ребёнком, переночевать надо. Примите на ночь, а завтра разберёмся.
– Отчего не принять, – засуетилась старуха. – Заходите, заходите, родимые. Ох, и дитё малое... Проходите, я там молочка согрею, кашки. А вы, мамаша, не бойтесь, у меня чисто, тепло.
Вера переступила порог, обернулась на Макара. Андрюша уже перестал плакать, с любопытством оглядывал новую обстановку.
– Спасибо вам ещё раз, – сказала она. – За всё.
– Завтра зайду, – ответил он. – Отдыхайте. Спокойной ночи.
Он вернулся к телеге, взял вожжи. Луна уже взошла, заливая деревню серебряным светом.
Где-то за рекой пели – протяжно, грустно, по-бабьи. Макар тронул лошадь и поехал домой, думая о том, что день сегодня был странный. И встреча эта странная. И женщина эта... Чужая, городская, не здешняя. А почему-то захотелось помочь. Захотелось, чтобы у неё и у этого мальца, что ухватился за его сапог, всё было хорошо.
Он не знал ещё, что эта встреча изменит многое. Что эта чужая, городская женщина войдёт в его жизнь и перевернёт всё, что он думал о себе, о любви, о счастье. Но это будет потом. А пока он просто ехал домой, под звёздами, под луной, под тихие песни за рекой, и думал о том, что жизнь продолжается. И что в этой жизни есть место не только боли и обману, но и добру, и надежде, и помощи тем, кто в ней нуждается.
. Продолжение следует.
Глава 4