РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Макар проснулся оттого, что кто-то настойчиво теребил его за плечо. Открыл глаза – мать стояла над ним, хмурая, с поджатыми губами.
– Вставай, сынок, – сказала она. – Там эта... городская... с утра пораньше пришла. С ребёнком. Говорит, ты велел зайти.
Макар сел на лавке, потёр лицо ладонями. За окном только начинало светать, но в избе уже было светло – мать, видно, давно встала, истопила печь, напекла чего-то.
– Чего ей? – спросил он спросонья.
– А я почём знаю? – пожала плечами Евдокия. – Ты привёз – ты и разбирайся. Только смотрю я на неё – гордая больно. И одета не по-нашему. Что люди скажут?
– Люди много чего скажут, мам, – Макар встал, натянул гимнастёрку. – А помогать надо. Ладно, выйду сейчас.
Он вышел на крыльцо и увидел Веру. Она стояла у калитки, прижимая к себе Андрюшу, и смотрела на восходящее солнце.
Утро было такое, какие бывают только в самом конце августа – тёплое, прозрачное, чуть влажное от росы.
Солнце только поднялось над лесом, и длинные тени от деревьев тянулись через всю деревню.
На траве, на листьях, на крышах изб сверкали мириады росинок – каждая горела своим огоньком, переливалась всеми цветами радуги.
Туман уже почти рассеялся, только над рекой ещё держалась лёгкая, прозрачная дымка, сквозь которую угадывался противоположный берег.
Воздух был свежий, чистый, пахло мокрой травой, нагретой за ночь землёй и ещё чем-то неуловимо родным, деревенским, от чего щемило сердце.
Вера стояла неподвижно, глядя на эту красоту, и лицо её, обычно строгое и гордое, сейчас было мягким, почти беззащитным. Андрюша вертелся у неё на руках, тянулся к цветам, что росли у забора, что-то лопотал на своём, младенческом языке.
– Доброе утро, – сказал Макар, подходя.
Вера вздрогнула, обернулась. На ней было то же платье, что вчера, но волосы убраны по-другому – заплетены в косу и уложены вокруг головы.
Так деревенские бабы носят. Видно, пыталась приноровиться к местным обычаям.
– Доброе утро, Макар Иванович, – ответила она тихо. – Извините, что рано. Я не знала, когда можно... Я хотела спросить насчёт жилья. И работы. Неудобно мне у бабы Маланьи сидеть, объедать её.
– Понимаю, – кивнул Макар. – Пойдёмте, покажу, где жить будете.
Они пошли по деревне. Андрюша вертел головой во все стороны – всё ему было интересно: и куры, копошащиеся в пыли, и собака, дремлющая у забора, и бабы с вёдрами, идущие к колодцу.
Бабы провожали их взглядами – любопытными, оценивающими. Шёпоток уже побежал впереди них, Макар чувствовал это кожей.
– Не обращайте внимания, – сказал он тихо. – У нас тут каждый новый человек – событие. Пересудят, перемоют косточки и успокоятся.
– Я привыкла, – ответила Вера. – Я за войну всякого наслушалась.
Они подошли к небольшой избушке на краю деревни, почти у самого леса.
Изба была старенькая, покосившаяся, с заколоченными ставнями, но выглядела крепкой – не развалилась, не сгнила.
– Вот здесь, – сказал Макар. – Раньше старики жили, Ковалёвы. Померли оба в войну.
Сын на фронте погиб, больше никого не осталось. Так и стоит пустая. Я тут вчера глянул – печь цела, крыша не течёт.
Полы подправить, окна открыть – и жить можно.
Пойдёмте, посмотрите.
Он отодвинул засов, и они вошли. Внутри пахло затхлостью и запустением, но после того, как открыли ставни и впустили солнце, стало видно – изба хорошая.
Стены крепкие, полы хоть и скрипучие, но целые, русская печь занимала пол-избы.
Было чисто – видно, Макар ещё вчера распорядился прибраться.
Вера прошлась по комнате, заглянула в чулан, в сени.
Лицо её оживилось, в глазах зажглась надежда.
– Здесь можно жить, – сказала она. – Очень можно. Только... это ведь не моё. Как я тут буду?
– Колхоз выделяет, – объяснил Макар. – Для работников. Будете работать – ваше и будет. А пока – поживёте, обживётесь.
Я мужиков пришлю – печь протопят, крыльцо подправят. А вы пока с ребёнком тут располагайтесь.
Андрюша тем временем уже освоился – сполз с рук матери и затопал по полу, хлопая ладошками по половицам.
Увидел в углу старую деревянную лошадку, забытую ещё прежними хозяевами, подковылял к ней, ухватился и радостно засмеялся.
– Игрушка, – улыбнулась Вера. – Откуда?
– Дети тут росли, – ответил Макар. – У Ковалёвых трое было, да все поумирали. Кто в младенчестве, кто на войне. Вот и осталась лошадка одна.
Он смотрел на Андрюшу, и снова что-то тёплое шевельнулось в груди. Мальчишка был забавный – светловолосый, большеглазый, в простой рубашонке, смешно переваливался на ещё нетвёрдых ножках.
И такая в нём была радость жизни, такая непосредственность, что глядя на него, забывались все невзгоды.
– Хороший у вас сын, – сказал Макар. – Здоровый, весёлый.
– Слава богу, – вздохнула Вера. – Хоть в этом повезло. А то многие дети в войну... сами знаете.
– Знаю, – кивнул Макар.
– Ладно, вы тут обживайтесь.
Я сейчас распоряжусь, чтобы дров привезли, воды.
Печь истопим, тепло будет. А вечером зайду – проведаю.
Он вышел, оставив Веру одну.
У калитки оглянулся – она стояла на крыльце, прижимая к себе Андрюшу, и смотрела вслед.
Солнце освещало её, и в этом свете она казалась не городской, не чужой – своей, понятной, почти родной.
****
Весь день Макар мотался по делам – то на ферму, то в поле, то в мастерские.
Но мыслями то и дело возвращался к Вере.
Думал о ней, о её мальчишке, о том, как они там, в пустой избе, одни. Хватит ли у них сил обжиться, не замёрзнут ли, не заболеют ли?
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, он взял топор, пилу и пошёл к Ковалёвскому дому. Надо было крыльцо подправить – ступеньки совсем сгнили, того гляди провалятся.
Вера встретила его на пороге.
За день она преобразилась – платье сменила на простую юбку и кофту, видно, у бабы Маланьи взяла, волосы спрятала под платок.
В руках держала тряпку – мыла, прибиралась.
– Макар Иванович, – обрадовалась она.
– А я уж думала, не придёте. Смотрите, я тут немного прибралась. Печь баба Маланья помогла растопить – тепло теперь.
Андрюшка спит, умаялся за день.
Макар заглянул в избу.
Там было чисто, пахло мытым полом и печным теплом.
На столе стояла кружка с полевыми цветами – видно, Вера нарвала по дороге. Андрюша спал на лавке, укрытый материнским жакетом, и во сне улыбался чему-то своему.
– Хорошо у вас, – сказал Макар. – Я крыльцо подправлю, а то сломаетесь ещё.
И дров наколю побольше – на ночь надо, чтобы тепло держалось.
Он вышел во двор, взялся за топор. Работа спорилась – руки помнили каждое движение, дерево слушалось.
Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багровые, розовые, золотые тона.
От реки тянуло прохладой, пахло сыростью и тиной. Где-то в кустах запел соловей – последний, прощальный концерт перед отлётом.
Вера вышла на крыльцо, села на ступеньку, глядя, как Макар работает.
Молчала, не мешала, только смотрела – внимательно, изучающе.
– Вы, Макар Иванович, не женаты? – спросила вдруг.
Макар замер, потом продолжил тесать доску.
– Нет, – ответил коротко.
– Почему? – спросила она. – Война помешала?
– И война тоже, – усмехнулся Макар. – Была невеста до финской. Не дождалась. Замуж вышла. А после войны... не сложилось пока.
Он не стал рассказывать про Фросю. Не хотелось. Да и что рассказывать? Сам дурак, поверил, обманулся.
Вера помолчала, потом сказала тихо:
– Мой Андрей... мы познакомились перед самой войной. Месяц всего и пожили. А потом он на фронт. Писал редко. Приезжал всего раз , в сорок третьем , свиделись и всё.
А в сорок четвёртом... похоронка. Я тогда как раз Андрюшей ходила. Родила уже без него. Так и не увидел он сына.
Голос её дрогнул, но она сдержалась, не заплакала.
– Тяжело вам, – сказал Макар, откладывая топор. – Одной с ребёнком.
– А кому легко? – пожала она плечами. – Вон у вас в деревне сколько одних баб.
У каждой – война отняла. Я не одна такая.
Она помолчала, потом добавила:
– Вы не думайте, я работать умею.
Я хоть и в городе жила последнее время, а сама деревенская.
И косить умею, и корову доить, и в поле работать. Не барыня.
– Верю, – кивнул Макар. – Завтра на сенокос пойдёте. Там бабы будут, помогут, научат. А Андрюшку с кем оставите?
– С бабой Маланьей договорилась, – ответила Вера. – Она согласна. Говорит, посидит, пока я на работе.
– Ну и ладно, – Макар взялся за следующую доску. – Значит, обживётесь.
Они помолчали. Солнце село, и сразу стало темнеть.
На небе зажглись первые звёзды – крупные, яркие.
Где-то за деревней заиграла гармошка – тоненько, заливисто. Вечер опускался на землю тихий, тёплый, ласковый.
– Спасибо вам, Макар Иванович, – сказала Вера. – За всё. За то, что приютили, за то, что помогаете. Я век не забуду.
– Да бросьте, – отмахнулся Макар. – Люди мы. Должны помогать.
Он закончил с крыльцом, наколол дров, сложил у стены.
Попрощался и пошёл домой.
Шёл медленно, вдыхая вечернюю прохладу, слушая ночные звуки.
И думал о Вере. О том, как она сидела на крыльце, худенькая, усталая, но не сломленная.
О том, как смотрела на него благодарными глазами.
О том, как Андрюшка улыбался во сне.
И вдруг поймал себя на мысли, что не вспоминал сегодня про Фросю ни разу. Совсем.
Будто вырезал из памяти. А Вера... Вера заняла все мысли.
Дома мать ждала с ужином. Сидела за столом, вязала, поглядывала на сына.
– Ну что, председатель, – спросила она. – Пристроил беженку?
– Пристроил, мам, – ответил Макар, садясь за стол.
– В Ковалёвской избе. Завтра на работу выходит.
– Гордая больно, – покачала головой Евдокия. – И одета не по-нашему. Что люди скажут?
– А пусть говорят, – отрезал Макар. – Людям лишь бы язык почесать. А человеку помочь надо. Одинокой бабе с ребёнком.
– Оно конечно, – вздохнула мать. – Только ты, сынок, поосторожней. А то начнут языками трепать – не обрадуешься.
– Не боюсь я языков, мам. Навоевался – ничего не боюсь.
Он быстро поел и лёг на лавку. День выдался тяжёлый, но спать не хотелось.
Лежал, глядел в потолок, слушал, как сверчок за печкой стрекочет, как мыши скребутся в подполе.
И думал. Думал о Вере, об Андрюшке, о том, как завтра пойдёт на сенокос и увидит там Фросю.
И что он ей скажет? А ничего.
Молча пройдёт мимо.
Не хочет он больше ни видеть её, ни слышать.
Пусть живёт как знает.
За окном взошла луна – полная, круглая, яркая. Залила избу серебряным светом. И в этом свете всё казалось нереальным, сказочным. Макар закрыл глаза и провалился в сон – глубокий, спокойный, без сновидений.
****
А утром начался новый день.
И в этом дне было всё – и работа, и люди, и новые заботы.
И Фрося, которая подошла было с разговором, но Макар, не останавливаясь, прошёл мимо, даже не взглянув.
И Вера, которая впервые вышла в поле вместе со всеми, неумело, но старательно ворошила сено граблями.
И Андрюшка, оставленный с бабой Маланьей, который целый день ждал маму и радостно закричал, увидев её вечером.
И было в этом дне что-то важное, нужное, правильное.
То, чего не хватало Макару все эти годы.
То, что называется – жизнь. Простая, трудная, но своя.
И он вдруг понял, что хочет, чтобы в этой жизни была она – Вера
. И её мальчишка.
Чтобы каждый вечер возвращаться домой, где ждут.
Чтобы было ради чего жить и работать.
Но говорить об этом было рано. Всему своё время.
****
Сентябрь подкрался незаметно, как вор, как тот тихий, крадущийся звук, что слышится в лесу перед рассветом.
Ещё вчера было лето – тёплое, душное, пахучее, а сегодня утром Макар вышел на крыльцо и понял: пришла осень.
Она не обрушилась вдруг ливнями и ветрами – нет, она явилась тихо, по-женски мудро, меняя мир постепенно, едва уловимо.
Воздух стал другим – прозрачнее, чище, звонче.
В нём исчезла та летняя томная тяжесть, что давила на плечи весь август, и дышалось теперь легко, глубоко, до самого донышка.
Пахло уже не цветами и нагретой травой, а скошенным сеном, прелыми листьями, дымом от печей – их топили теперь чаще, по утрам стало зябко.
Небо поднялось выше, стало бледно-голубым, выцветшим, будто выстиранная ситцевая рубаха.
По нему плыли редкие облака – не летние, пухлые и белые, а осенние, тонкие, перистые, похожие на птичьи перья.
Солнце светило по-прежнему ярко, но грело уже не по-летнему – ласково, осторожно, будто извиняясь за скорый уход.
Макар стоял на крыльце, вдыхал этот новый, осенний воздух и чувствовал, как в груди разливается странное, щемящее чувство.
То ли грусть по уходящему лету, то ли надежда на что-то новое, что должно случиться.
Он не знал.
Он просто стоял и смотрел, как за огородом, в березняке, уже появились первые жёлтые пряди – словно седина в зелёной шевелюре леса.
– Сынок, иди завтракать! – позвала из избы мать. – Остынет всё!
Макар вздохнул, оторвался от созерцания и вошёл в избу. Евдокия хлопотала у стола – ставила миску с кашей, нарезала хлеб, наливала молоко.
– Ты чего с утра задумчивый? – спросила она, поглядывая на сына. – Али не спится?
– Спится, мам, – ответил Макар, садясь за стол. – Просто... осень. Гляжу вот, думаю.
– Осень, – вздохнула мать. – Скоро дожди пойдут, холода. Убираться надо быстрее, пока погода стоит.
– Уберёмся, – уверенно сказал Макар. – Люди хорошо работают. Вчера на току до ночи были. Вера вон тоже... не отстаёт.
Евдокия хитро прищурилась, глядя на сына.
– Вера, говоришь? А что Вера? Хорошая баба?
– Хорошая, – спокойно ответил Макар, принимаясь за кашу. – Работящая.
И с ребёнком управляется, и в поле успевает. Не жалуется.
– Не жалуется – это хорошо, – кивнула мать. – Только ты, сынок, гляди... Люди-то говорят разное.
– А пусть говорят, – отрезал Макар. – Я людям не указчик.
И себе тоже.
Он доел кашу, запил молоком, поднялся.
– Пойду я.
На току сегодня разгрузка, потом в поле, потом в район ехать надо, за нарядами. К вечеру только вернусь.
– Хоть поешь нормально, – всплеснула руками Евдокия. – Весь день на ногах, а там что?
– Там покормят, – отмахнулся Макар. – Не маленький.
Он вышел на крыльцо и зашагал к конторе.
Дорога вела мимо колодца, мимо баб, что уже собрались с вёдрами, переговаривались, судачили.
При виде Макара замолкали, провожали взглядами, потом с начинали шептаться.
Он давно привык – председательская доля. Всегда найдётся, о чём пошептаться.
У конторы его ждали. Петрович сидел на лавочке, курил, щурился на солнце.
– Здорово, председатель, – кивнул он.
- Работница новая появилась?
– Появилась, – подтвердил Макар, садясь рядом. – Жена погибшего лётчика. Героя. Помочь надо человеку.
– Надо, – согласился Петрович. – Только ты гляди... Бабы наши, они злые на язык. Особенно которые одни остались. Завидуют.
– Пусть завидуют, – усмехнулся Макар. – Мне не жалко.
Они поговорили о делах, о планах, о том, что завтра надо бы вывозить сено с дальних лугов, пока дожди не пошли. Потом разошлись – каждый по своим делам.
***"
Весь день Макар провёл на ногах. Сначала на току – разгружали подводы с зерном, ссыпали в амбары, перебирали, сушили. Работали споро, весело, с шутками-прибаутками.
Бабы перекидывались словами, парни отпускали шуточки, и даже Макар, обычно серьёзный, улыбался, глядя на эту дружную работу.
Вера работала рядом.
В простой юбке, в кофте, подоткнутой за пояс, в платке, из-под которого выбивались светлые волосы.
Она ловко орудовала лопатой, перекидывая зерно, и лицо её, обычно бледное, раскраснелось от работы, горело румянцем.
Макар то и дело ловил себя на том, что смотрит на неё.
На то, как она двигается, как поправляет выбившуюся прядь, как улыбается чему-то своему.
И каждый раз отводил взгляд, боясь, что кто-то заметит.
К обеду сделали перерыв.
Бабы расселись кто где – на брёвнах, на мешках, на траве. Достали узелки с едой, принялись обедать.
Вера села чуть поодаль, достала краюху хлеба, луковицу, огурчик. Ела молча, глядя куда-то вдаль, на лес, на небо.
Макар подошёл, присел рядом.
– Не устала? – спросил он.
– Нормально, – ответила Вера. – Я привычная.
Дома, бывало, с утра до ночи работала. А здесь... здесь даже легко. Воздух хороший, люди добрые.
Она помолчала, потом добавила тихо:
– Андрюшка мой сегодня первый раз без меня остался. С бабой Маланьей. Не плакал, вроде как. Хорошо.
– Привыкнет, – сказал Макар. – Дети быстро привыкают. А баба Маланья добрая, не обидит.
– Знаю, – Вера улыбнулась. – Она меня молоком поит, кашей кормит. Говорит, худая очень. В откорм, говорит, надо.
Она засмеялась негромко, и в этом смехе было столько тепла, столько жизни, что у Макара сердце зашлось.
– Ну вот, – сказал он, поднимаясь. – Отдохнула – и за работу.
А вечером провожу тебя, если хочешь.
– Хочу, – просто ответила Вера. – Спасибо, Макар Иванович.
Он пошёл к своим, а она осталась сидеть, глядя ему вслед.
И в этом взгляде было что-то такое, отчего Макару захотелось оглянуться, подойти, сказать что-то важное.
Но он сдержался.
Не время. Не место.
Солнце клонилось к закату, когда работа закончилась.
Макар собрал бумаги, распорядился на завтра и пошёл к Вере.
Она ждала его у амбаров, усталая, раскрасневшаяся, но счастливая.
– Готова? – спросил он.
– Готова, – кивнула она.
Они пошли через поле, по тропинке, что вилась между стогами сена. Сено уже убрали, сложили в высокие стога, и они стояли по всему полю, как огромные золотые шапки, тёплые, душистые.
Воздух был напоён их запахом – сладким, терпким, пьянящим.
Где-то в стогу стрекотал кузнечик – последний, прощальный.
Над головой, в вышине, пролетали птицы – собирались в стаи, готовились к отлёту.
Солнце садилось за лесом, окрашивая всё вокруг в багровые, розовые, золотые тона. Тени от стогов стали длинными, синими, и они тянулись через поле, переплетались, создавая причудливый узор.
Где-то далеко, за рекой, запела девка – тоненько, грустно, красиво.
– Красота-то какая, – тихо сказала Вера, останавливаясь. – Я и забыла, что так бывает. В городе совсем другое. А здесь... здесь душа отдыхает.
– Отдыхай, – ответил Макар. – Теперь здесь твой дом.
Она посмотрела на него долгим, благодарным взглядом.
– Мой дом, – повторила она. – Спасибо вам, Макар Иванович.
Если бы не вы...
– Да будет вам, – смутился он. – Я ж ничего особенного не сделал. Просто по-человечески.
– Это сейчас редкость, – вздохнула Вера. – По-человечески.
Они пошли дальше.
У околицы их встретила стайка ребятишек, игравших в лапту. Увидев Макара, загалдели, замахали:
– Дядь Макар! Дядь Макар! А когда на лошади покатаешь ?
– А зерна нового дадите?
– А правда, что у нас теперь тётка городская живёт?
Макар отмахнулся от них, улыбнулся, пошёл дальше.
Вера шла рядом, и на лице её была улыбка – светлая, чистая, почти детская.
У Ковалёвской избы их ждал Андрюшка.
Он сидел на крыльце с бабой Маланьей, и увидев мать, закричал, замахал ручонками, засучил ногами. Вера подхватила его на руки, прижала к себе, закружила.
– Сыночек мой! – шептала она. – Соскучился? Я тоже соскучилась. Ой, соскучилась!
Макар смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Такое, какого не было давно. Может, никогда и не было.
– Ну, я пойду, – сказал он. – Завтра увидимся.
– Подождите, Макар Иванович, – остановила его Вера. – Я тут...с утра пирогов напекла. С картошкой. Баба Маланья научила. Возьмите, маме передайте. И сами поешьте.
Она протянула ему узелок –пахнущий сдобой и ещё чем-то домашним, уютным.
Макар взял, заглянул в узелок – румяные пирожки, ровные, красивые.
– Спасибо, – сказал он. – Передам. И сам съем.
– Приходите завтра, – попросила Вера. – Если время будет. Я борщ сварю. Настоящий, украинский. Меня свекровь научила.
– Приду, – пообещал Макар.
Он пошёл домой, держа в руках узелок, и на душе было хорошо. Спокойно.
Так, как не было с самого возвращения. Нет, с того самого момента, как увидел Фросю с Артёмкой. А сейчас – отпустило. Совсем.
Дома мать встретила его с порога.
– Где ходишь? – заворчала было, но увидела узелок. – Это что?
– Пирожки, – ответил Макар. – Вера передала. Тебе и мне.
Евдокия развернула узелок, понюхала.
– Ишь ты, – сказала она. – Городская, а печёт умеет. Хорошие пирожки. Ладно, садись ужинать.
Они сели за стол. Макар ел пирожки, пил молоко, и думал о Вере.
О том, как она сегодня работала, как улыбалась, как прижимала к себе Андрюшку. О том, как сказала: "Теперь здесь мой дом".
И вдруг понял, что хочет, чтобы этот дом стал и его домом тоже.
Чтобы каждый вечер возвращаться к ней, к Андрюшке. Чтобы жить одной семьёй.
– Ты чего задумался? – спросила мать.
– Да так, мам, – отмахнулся он. – Думаю.
– О Вере, небось? – прищурилась Евдокия.
– О ней, – не стал скрывать Макар.
– Хорошая баба, – сказала мать. – Я сегодня с ней говорила. Умная, работящая, сына любит. И не гордая вовсе – просто стесняется. Присмотрись, сынок. Может, оно и к лучшему.
– Присмотрюсь, мам, – ответил Макар. – Присмотрюсь.
Он вышел на крыльцо. Ночь уже опустилась на землю – тёмная, тихая, звёздная. Звёзд было видимо-невидимо – крупные, яркие, они облепили всё небо, как светлячки, и Млечный Путь протянулся через всю черноту широкой, светящейся полосой. Где-то за рекой ухал филин – протяжно, грустно. От реки тянуло сыростью и прохладой.
Макар стоял, смотрел на звёзды и думал о Вере.
И о том, что осень только начинается. И что в этой осени будет много нового – и работы, и забот, и, может быть, счастья. Того самого, простого, человеческого, о котором он мечтал в окопах.
Он улыбнулся своим мыслям, вошёл в избу и лёг спать. И снилась ему Вера – в белом платке, с Андрюшкой на руках, и все они вместе, и хорошо им, и покойно, и счастливо.
. Продолжение следует.
Глава 5