РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Под утро Макар проснулся внезапно, будто кто толкнул в плечо.
В избе было ещё темно, только за окном начинало сереть, и в этом сером, предрассветном сумраке всё вокруг казалось зыбким, нереальным – и старые ходики на стене, и иконы в углу, и горка подушек на кровати матери, которая спала, укрывшись шалью, и тихо посапывала во сне.
Макар лежал на лавке, глядя в потолок, и мысли ворочались в голове тяжёлые, как жернова. Предложение Петровича не давало покоя.
Председатель колхоза...
Он гнал от себя эту мысль весь вчерашний день, прятался за работой, за усталостью, за баней.
А она вернулась. Пришла ночью, в тишине, и теперь стояла перед глазами, не отпускала.
За окном запел первый петух – тонко, надрывно, будто пробовал голос.
Ему откликнулся второй, третий, и пошла перекличка по всей деревне. Вторые петухи – значит, скоро рассвет.
Макар вздохнул, повернулся на бок, подложил ладонь под щёку. Деревянная лавка пахла сосной и ещё чем-то родным, домашним, чем пахнет в избе, где живут долго и счастливо.
Он думал об отце.
Вспомнил, как тот вставал затемно, как запрягал лошадь, как уходил в поле, а возвращался затемно, усталый, но довольный.
"Земля, сынок, она силы даёт, – говорил он. – Ты её полюби, и она тебя полюбит.
А без хозяина земля сирота". Макар тогда не понимал до конца этих слов. А теперь понял.
Он представил колхоз – поля, фермы, амбары.
Вспомнил, что видел вчера по дороге: покосившиеся изгороди, запущенные участки, тощие коровы. Бабы с граблями, старики да дети. Мужиков и правда почти нет.
А те, что есть – или калеки, или уже старые.
Кто поднимать хозяйство будет?
Кто за всё ответ держать?
Мысль о том, что он может отказаться, сидеть дома, работать на своём огороде, косить сено для своей коровы, жить тихо и незаметно – эта мысль казалась сладкой, заманчивой.
Но вместе с ней приходила другая: а как же люди?
Как же те бабы, что вчера работали рядом, не разгибая спины?
Как же ребятишки, что бегали по деревне босые, в обносках?
Как же матери, что потеряли мужей и сыновей и теперь тянут всё на себе?
Макар вспомнил войну.
Там, на фронте, у них был долг – защищать Родину, бить врага, не пускать его дальше. И они шли в атаку, гибли, но стояли насмерть, потому что знали: за ними – земля, дом, матери, жёны, дети.
А теперь он вернулся. Вернулся живым. И что же?
Отсиживаться в тёплой избе, пока другие надрываются?
– Долг, – прошептал он в темноту. – Будь оно всё неладно...
Петухи за окном орали уже вовсю.
В избе стало светлее, можно было разглядеть половицы, рукомойник в углу, занавески на окнах.
Где-то за стеной замычала корова – мать пора было доить.
Макар сел на лавке, свесил ноги, потёр лицо ладонями.
– Не спится? – услышал он тихий голос матери.
Евдокия приподнялась на кровати, накинула шаль на плечи, смотрела на сына внимательно, с тревогой.
– Не спится, мам, – ответил он. – Думаю.
– О чём, сынок?
Макар помолчал, собираясь с мыслями.
Потом встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску.
За окном уже светало.
Небо на востоке розовело, облака горели алым, и в этом свете деревня казалась сказочной, ненастоящей. Туман над рекой ещё держался, но уже редел, поднимался кверху, открывая тёмную воду и противоположный берег с лесом.
– Петрович вчера говорил со мной, – начал Макар, не оборачиваясь. – Предлагает... председателем колхоза стать.
Евдокия ахнула, прижала руки к груди.
– Господи Иисусе... Председателем? Ты-то, сынок?
– А что я? – Макар обернулся. – Я ничего. Я не хочу, мам.
Я домой вернулся, покоя хотел, работы простой. А тут такое...
Он прошёлся по избе, остановился посередине, глядя на иконы.
– Только ведь некому больше, мам. Петрович старый, другие – кто раненый, кто не тянет.
А колхоз разваливается. Люди зимой с голоду помрут.
А я... я здоровый, я всё умею, я войну прошёл. Как я в стороне останусь?
Евдокия молчала долго.
Смотрела на сына, на его прямую спину, на руки, что сжимались в кулаки, на глаза – твёрдые, решительные, хоть и усталые.
И вспомнила она мужа своего, покойного Ивана.
Такой же был – если надо, вперёд шёл, не прятался за чужие спины. Весь в отца, вылитый.
– Тяжело тебе будет, сынок, – сказала она тихо.
– Ох, как тяжело.
Колхоз – это не поле вспахать.
Это люди. А люди – они разные. И добрые, и злые, и ленивые, и завистливые.
Со всеми ладить надо, всех понимать, всех кормить, всех одевать.
А тебе всего двадцать три.
– Двадцать четыре, мам, – поправил Макар. – Война годы не считала.
– И то верно, – вздохнула она. – Война всем годы прибавила. Ты только подумай хорошо. Не сгоряча.
– Думал я, мам. Всю ночь думал.
Не спится – думаю.
И понял одно: не могу я отказаться. Не могу и всё. Будто кто-то там, – он кивнул на потолок, – мне говорит: надо. Долг.
Евдокия встала, подошла к сыну, положила руки ему на плечи. Маленькая, сухонькая, едва доставала ему до подбородка. Но в глазах её было столько силы, столько веры, что Макар почувствовал – он не один.
– Правильно, сынок, – сказала она твёрдо. – Правильно думаешь. Долг – он есть долг. Мы, Евдокимовы, никогда от дела не прятались. И отец твой не прятался, и дед, и прадед. А ты чем хуже? Ты с войны вернулся с медалями – значит, не зря воевал, значит, есть в тебе стержень. А стержень этот и в мирной жизни пригодится.
Она обняла его, прижалась головой к груди.
– Я за тебя молиться буду, сынок. Каждый день, каждый час. Чтобы Господь сил дал, мудрости дал, людей понимать научил. А я – я всегда рядом. Чем смогу – помогу.
Макар обнял мать в ответ, поцеловал в макушку. И вдруг почувствовал, как отступает тяжесть, как на душе становится легче, светлее.
– Спасибо, мам, – сказал он глухо. – Спасибо, родная.
– Ну будет, будет, – она отстранилась, вытерла глаза краем фартука. – А теперь иди умойся да завтракать садись.
День сегодня большой, на сенокос идти надо.
А вечером к Петровичу зайдёшь, скажешь ему – согласен, мол, Евдокимов Макар Иванович, председательствовать.
Она улыбнулась сквозь слёзы, и в улыбке этой было столько тепла, столько гордости, что у Макара защипало в глазах.
****
В поле вышли, когда солнце уже поднялось высоко и роса совсем обсохла.
День обещал быть жарким, душным – такие дни бывают в конце августа перед долгой осенью, когда природа отдаёт последнее тепло, будто знает, что скоро холода.
Туман рассеялся окончательно, и луг открылся весь, от реки до самого леса – зелёный, сочный, с вкраплениями жёлтых и белых цветов, с высокими травами, что клонились к земле под тяжестью семян.
Воздух был прозрачный, чистый, звонкий. Над головой, в самой вышине, кружили ласточки, иногда камнем падая вниз, к реке.
Где-то далеко, на том берегу, куковала кукушка – считала кому-то годы.
Косари уже были на месте. Петрович махнул рукой, крикнул:
– А вот и наш герой! Проспался? Иди, иди, тут без тебя скучно!
Макар отмахнулся, взял косу, встал в ряд.
Работа пошла сразу, легко, будто и не было вчерашней усталости. Решение, принятое утром, придало сил, освободило от сомнений.
Теперь он знал, зачем всё это – и этот сенокос, и этот колхоз, и эта новая жизнь.
Не для себя – для людей. Для матери.
Для тех баб, что работают рядом. Для ребятишек, что бегают по деревне. Для всех.
Он косил и думал о том, что скажет Петровичу вечером.
Представлял, как будет знакомиться с делами, как поедет в район, как будут его встречать люди.
Было страшно, но этот страх был живой, правильный – не тот ледяной, предсмертный ужас, что он испытывал в окопах, а другой, тёплый, человеческий.
Страх не справиться, не оправдать, не суметь.
С этим страхом можно было жить.
С этим страхом можно было работать.
В полдень, когда солнце поднялось в самый зенит и тени от косарей стали короткими, почти незаметными, объявили перерыв.
Бабы расстелили ряднину, достали еду.
Макар отошёл в сторону, к реке, сел на траву, снял сапоги, сунул ноги в прохладную воду.
Хорошо было – до головокружения, до сладкой боли в груди.
Вода ласкала ступни, обтекала щиколотки, уносила усталость.
Он сидел, закрыв глаза, подставив лицо солнцу, и слушал, как плещется вода, как стрекочут кузнечики, как где-то рядом жужжит шмель.
И вдруг услышал шаги за спиной. Не обернулся – подумал, кто-то из своих идёт к реке воды напиться.
– Уху есть будешь? – услышал он тихий, чуть хрипловатый женский голос.
Обернулся.
Рядом стояла Фрося Кольцова.
В руках держала миску, дымящуюся паром, и деревянную ложку.
Платок сбился на плечи, открывая густые, тёмные волосы, заплетённые в косу.
Глаза её – чёрные, большущие, с длинными ресницами – смотрели прямо на него, и в этом взгляде не было ни робости, ни смущения. Только интерес.
И ещё что-то, от чего у Макара ёкнуло внутри.
– Уха? – переспросил он глупо. – Откуда?
– Сварила, – просто ответила она. – С утра пораньше рыбаки наловили, я и упросила.
Думаю, мужикам на сенокосе горяченькое надо.
А то всё хлеб да сало – с души воротит.
Она присела рядом на траву, поставила миску между ними.
Запах пошёл умопомрачительный – рыба, лук, укроп.
Макар вдруг почувствовал, как засосало под ложечкой, хотя только что ел хлеб с салом.
– Спасибо, – сказал он. – А ты чего... сама-то?
– А я уже, – усмехнулась она. – Пока вы косили, я похлебала. Давай, ешь, не стесняйся.
Макар взял ложку, зачерпнул, подул, отправил в рот.
Уха была наваристая, густая, с крупными кусками рыбы.
Он ел и чувствовал на себе её взгляд – тот самый, вчерашний, который не отпускал его весь день.
– Вкусно, – сказал он, прожевав. – Спасибо тебе, Фрося.
– Ну вот, – она улыбнулась.
– А то всё "тёть Глаша" да "Петрович". А меня по имени назвал. Приятно.
Она поправила волосы, откинулась назад, опершись на руки, и подставила лицо солнцу.
Макар смотрел на неё и не мог отвести взгляда.
Красивая была – не той девичьей, цветущей красотой, как Нюрка когда-то, а другой, зрелой, женской. В ней чувствовалась сила, выстраданная годами, и тепло, и какая-то затаённая грусть.
И глаза... Глаза её говорили больше любых слов.
– Ты чего на меня смотришь? – спросила она вдруг, не открывая глаз. – Али не видал таких?
Макар смутился, отвернулся к реке.
– Видал, – буркнул он. – Просто... смотрю. Ты красивая, Фрося.
Она открыла глаза, повернула голову, взглянула на него долгим, изучающим взглядом.
– Спасибо, – сказала тихо. – Давно мне такого не говорили. Муж мой, царство ему небесное, говорил. А после него... никто.
Помолчали. Где-то на том берегу запела иволга – протяжно, грустно, красиво. По реке прошла лёгкая рябь – ветер подул с леса.
– Тяжело тебе одной? – спросил Макар.
– А кому легко? – пожала она плечами.
– Все мы тут не сахарные. У кого муж погиб, у кого сын, у кого отец. Война всех обидела.
Ты вон тоже... с войны пришёл. Тоже небось навидался.
– Навидался, – коротко ответил Макар. Не хотелось говорить о войне. Не здесь, не сейчас.
– А чего один? – спросила она вдруг. – Жены нет? Невесты?
Макар усмехнулся горько.
– Была невеста. Не дождалась. Замуж вышла, в город уехала.
Фрося вздохнула, покачала головой.
– Глупая, – сказала просто. – Таких, как ты, днём с огнём не сыщешь. А она... ну да бог с ней. Значит, не судьба.
Она помолчала, потом собрала миску, встала.
– Ладно, пойду я. Бабы заждались поди. А ты, Макар, приходи вечером к колодцу. Посиделки у нас, песни поём. Придёшь?
Она смотрела на него сверху вниз, и в глазах её была надежда. Робкая, но настойчивая.
– Приду, – ответил Макар, сам не зная, почему он это говорит. – Приду, Фрося.
Она улыбнулась – светло, радостно, будто солнце выглянуло из-за туч, – и пошла к бабам, лёгкая, быстрая, и белый платок её снова мелькал среди зелени, словно белая птица.
Макар смотрел ей вслед и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.
Не было этого давно. С самой финской войны не было.
А может, и никогда не было.
Нюрка была другой – тихой, скромной, прятала глаза. А эта... Эта брала смелостью, открытостью, какой-то первозданной женской силой.
Он посидел ещё немного, глядя на реку, на лес, на облака. Потом натянул сапоги и пошёл к коса́рям. Работа ждала.
До самого вечера он косил, не разгибая спины.
Иногда, выпрямившись на минуту, искал глазами белый платок среди баб. Находил – и снова опускал голову, пряча улыбку.
Она тоже поглядывала в его сторону. Раз, другой, третий.
И каждый раз, когда их взгляды встречались, Макару казалось, что в груди разливается тепло.
Солнце клонилось к закату, когда работа закончилась.
Устали все страшно, но было и какое-то особенное, праздничное чувство – почти управились, завтра ещё денёк – и сено в стогах. Петрович похвалил всех, сказал, что завтра последний рывок, а после – баня и законный отдых.
Макар медленно брёл домой.
Вечер опускался на землю тихий, тёплый, ласковый.
Солнце садилось за лес, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.
Над рекой поднимался лёгкий туман, прозрачный, как кисея.
Пахло нагретой за день землёй, травой, речной свежестью.
Где-то в кустах заливался соловей – пробовал голос перед ночным концертом.
Макар шёл и думал о Фросе.
О её чёрных глазах, о тёмной косе, о том, как она улыбалась ему.
И о том, что вечером увидит её снова. И от этой мысли внутри всё пело, как тот соловей в кустах.
Дома мать встретила его на крыльце.
– Устал, сынок? – спросила она, вглядываясь в лицо. – Иди ужинать, я пирогов напекла.
– Мам, – сказал Макар, останавливаясь. – Я вечером на посиделки пойду. К колодцу. Ты не против ?
Евдокия улыбнулась хитро, по-бабьи, всё понимая.
– Иди, иди, – сказала она. – Там, говорят, сегодня девки петь будут. Да и не только девки. Вдовушки тоже.
Макар смутился, но промолчал. Прошёл в избу, быстро поел, умылся, переодел рубаху.
Мать глядела на него и улыбалась.
– Ишь ты, – сказала она. – Прихорашиваешься. Али кто приглянулся?
– Да никто, мам, – отмахнулся Макар. – Просто... люди же.
– Люди, – кивнула Евдокия. – Ну-ну. Иди, сынок. Вечер нынче больно хорош.
Макар вышел на крыльцо.
Сумерки сгущались, но было ещё светло.
На небе зажглась первая звезда – яркая, крупная, как алмаз.
От реки тянуло прохладой.
Где-то за деревней заиграла гармошка – тоненько, заливисто, зазывно.
И Макар пошёл на звук, туда, где у колодца уже собирались люди, где слышались смех и голоса, где ждала его чёрноглазая Фрося с белым платком на плечах.
****
Ночь после посиделок Макар почти не спал.
Вернулся домой затемно, когда уже и петухи откричали своё, и месяц высоко поднялся над лесом, заливая деревню серебряным, призрачным светом.
Мать не спала – ждала на крыльце, закутавшись в шаль.
– Ну что, сынок? – спросила тихо. – Нагулялся?
– Нагулялся, мам, – ответил Макар, садясь рядом на лавку. – Иди спи, поздно уже.
– А ты чего не идёшь?
– Посижу немного. Воздухом подышу.
Евдокия вздохнула, перекрестила его и ушла в избу.
А Макар остался сидеть на крыльце, глядя в ночное небо.
Звёзд было видимо-невидимо – крупные, яркие, они облепили всё небо, как светлячки, и Млечный Путь протянулся через всю черноту широкой, светящейся полосой.
Где-то далеко, за лесом, полыхнула зарница – тихо, без грома, только на мгновение осветив край неба.
К утру, видать, дождь будет.
Мысли о Фросе не отпускали.
Весь вечер он просидел с ней рядом, слушал, как она поёт, смотрел, как она смеётся, как заправляет выбившуюся прядь за ухо, как глаза её блестят в свете луны.
И всё время хотелось прикоснуться к ней – взять за руку, поправить платок, просто быть рядом.
Она тоже чувствовала это – он видел по её взглядам, по тому, как она замирала, когда он говорил, как поворачивалась к нему всем телом, слушая.
А ещё он думал о завтрашнем дне.
О разговоре с Петровичем. О колхозе. О том, что теперь его жизнь повернёт куда-то совсем в другую сторону.
И от этих мыслей было и страшно, и радостно, и тревожно, и волнительно – всё сразу.
Уснул он только под утро, когда небо на востоке начало светлеть, а звёзды стали гасить одна за другой.
***
Разбудил его стук в дверь. Кто-то колотил кулаком, громко, настойчиво, и голос Петровича разносился по всей избе:
– Макар! Вставай, дело есть! Поднимайся, сокол!
Макар вскочил, натянул штаны, гимнастёрку, выбежал на крыльцо. Петрович стоял уже одетый, при галстуке, в пиджаке, хоть и старом, но чистом, и лицо у него было торжественное, официальное.
– Одевайся по-человечески, – сказал он. – В район поедем. К первому секретарю. Решать будем.
– Прямо сейчас? – Макар протёр глаза, глядя на солнце – оно уже поднялось высоко, день разгорался. – А сенокос?
– Сенокос подождёт. Бабы управятся. А это важнее. Давай, жду у конторы через полчаса. Лошадь запрягу.
Петрович развернулся и зашагал прочь, оставляя в пыли следы сапог. Макар постоял минуту, глядя ему вслед, потом кинулся в избу – умываться, одеваться, собираться.
Евдокия уже хлопотала у печи, ставила на стол завтрак.
– Ешь, сынок, – сказала она, глядя на его сборы. – Дорога дальняя, голодным нельзя.
Макар быстро проглотил кашу, запил молоком, надел чистую рубаху, гимнастёрку, прицепил медали – мать велела, сказала, что так надо, для важности.
Вышел на крыльцо – солнце уже пекло вовсю, обещая жаркий день. Небо было чистое, безоблачное, только на западе, там, где ночью полыхала зарница, собирались лёгкие, перистые облачка – к вечеру, может, и дождь соберётся.
У конторы, маленького деревянного домика с вывеской «Правление колхоза «Заря», уже стояла запряжённая лошадь – гнедая, худая, но бойкая.
Петрович сидел на телеге, погонял вожжами.
– Садись, – кивнул он. – Трогаем.
Макар запрыгнул на телегу, и они покатили по просёлку, поднимая за собой облако пыли.
Дорога шла полем, мимо созревающей ржи, мимо подсолнухов, что тянули свои жёлтые головы к солнцу, мимо редких перелесков, где уже начинали желтеть первые берёзы – предвестники скорой осени.
Ехали молча.
Каждый думал о своём. Петрович изредка поглядывал на Макара, на его медали, на прямой, решительный профиль, и довольно покрякивал. Макар смотрел по сторонам, впитывая каждый кусочек родной земли, и думал о том, что теперь ему за всё это отвечать.
Районный центр оказался небольшим городком с мощёными улицами, каменными домами и пыльным сквером посредине. Петрович остановил лошадь у двухэтажного здания с колоннами и флагом на крыше.
– Приехали, – сказал он.
– Дальше пешком.
Ты главное не робей. Говори как есть, не юли. Они тут цену таким вещам знают.
В приёмной первого секретаря пришлось ждать – сидели на деревянной скамейке, смотрели на портреты вождей на стенах, слушали, как за дверью гудит невнятный говор.
Макар вертел в руках пилотку, волновался, но виду не подавал.
– Приглашают, – выглянула секретарша. – Заходите.
Первый секретарь оказался немолодым уже мужиком, с усталыми глазами и сединой в висках – видать, тоже из тех, кто войну прошёл.
Он сидел за большим столом, заваленным бумагами, и когда Макар с Петровичем вошли, поднялся навстречу, протянул руку.
– Здравствуйте, товарищи. Садитесь. – Он указал на стулья. – Значит, это вы, Макар Иванович? Евдокимов? Петрович мне про вас рассказывал. С финской, говорят, и всю Отечественную прошли? Ранены?
– Так точно, – ответил Макар, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Тяжёлое ранение. Комиссован.
– Вижу, – секретарь кивнул на медали. – Медали есть. Орден Красной Звезды – это серьёзно. За что получили?
– За форсирование Днепра, – ответил Макар. – Тогда ещё сержантом был.
– Молодец, – похвалил секретарь. – Такие люди нам нужны. Петрович говорит, вы согласны колхоз возглавить?
Макар помолчал секунду, собираясь с мыслями.
Потом поднял глаза, посмотрел прямо в лицо секретарю.
– Согласен, – сказал он твёрдо. – Только, товарищ секретарь, я ж не обучен.
Я косить умею, пахать умею, воевать умел, а руководить – научите?
Секретарь усмехнулся, переглянулся с Петровичем.
– Научим, – сказал он. – Не боги горшки обжигают.
Главное – голова на плечах и руки оттуда растут.
А остальному научитесь. Война, она, брат, всему научила. И не таким премудростям.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу, на пыльный сквер, на прохожих.
– «Заря» – колхоз не простой.
До войны передовой был. А сейчас... – он махнул рукой. – Сами знаете. Людей нет, техники нет, скотина дохнет.
А району план нужен, государству хлеб нужен. Людям есть что-то надо. Тяжело вам будет, Макар Иванович. Очень тяжело. Но больше некому.
Он обернулся, посмотрел на Макара долгим, изучающим взглядом.
– Выдержите?
Макар встал, выпрямился, будто перед строем.
– Выдержу, товарищ секретарь. На то я и с войны вернулся.
– Добро, – кивнул секретарь. – Тогда оформляем.
Идите в отдел кадров, пишите заявление. А вы, Петрович, зайдите ко мне вечером, поговорим о поставках. Всё, товарищи, действуйте.
Они вышли из кабинета, и только на улице Макар перевёл дух.
– Ну что, председатель? – усмехнулся Петрович. – Поздравляю. С полномочиями.
– Рано поздравлять, – буркнул Макар. – Ещё работать надо.
– А это уж само собой, – кивнул Петрович. – Поехали домой. Вечером соберём правление, людей оповестим. Завтра – на работу.
Обратно ехали уже к вечеру.
Солнце клонилось к закату, и всё вокруг – поля, перелески, деревушки на горизонте – было залито тёплым, золотистым светом.
Тени от деревьев стали длинными, синими, и в воздухе чувствовалась та особенная, предвечерняя прохлада, когда жара спадает и дышится легко и свободно.
Макар сидел на телеге, смотрел на проплывающие мимо поля, и думал. Думал о том, что теперь его жизнь изменилась навсегда.
Он – председатель.
Ответственный за людей, за урожай, за скотину, за всё. И от этого было и страшно, и гордо, и тревожно.
Петрович молча погонял лошадь, изредка поглядывая на Макара. Потом не выдержал:
– Ты чего притих? Али передумал?
– Нет, – ответил Макар. – Не передумал. Думаю просто. Как теперь всё устроить.
– Устроишь, – уверенно сказал Петрович.
– Не ты первый, не ты последний.
А мы подсобим. Я, старики, бабы наши. Ты только не стесняйся, спрашивай, советуйся. Вместе и горы свернём.
Они въехали в деревню, когда уже совсем стемнело. В избах зажигались огни, где-то лаяли собаки, пахло дымом и вечерней едой.
Макар соскочил с телеги у своего дома, попрощался с Петровичем и пошёл к крыльцу.
Мать ждала. Сидела на лавке, вязала что-то при свете керосиновой лампы, выставленной в окно. Увидела сына, встала навстречу.
– Ну что, сынок? – спросила тихо. – Как съездили?
– Председатель я теперь, мам, – ответил Макар. – Утвердили.
Евдокия всплеснула руками, перекрестилась.
– Слава тебе, господи! – прошептала она. – Ну, дай тебе Бог сил и мудрости. Пойдём в избу, я ужин согрела.
Но Макар не пошёл.
Стоял на крыльце, глядя в ночное небо. Луна уже взошла, заливая деревню серебряным светом.
От реки тянуло прохладой и сыростью. Где-то далеко, на том берегу, ухал филин – ухало, страшно, тоскливо.
– Ты чего, сынок? – спросила мать.
– Да так, мам. Думаю. Всё думаю.
– Иди в избу, – мягко сказала она. – Там думай. А то ночь сырая, простудишься. Надумаешь ещё.
Макар вздохнул, обнял мать за плечи, и они вошли в избу.
Там было тепло, пахло пирогами и сушёными травами.
Макар сел за стол, мать поставила перед ним миску со щами, положила хлеба.
– Ешь, – сказала она. – Завтра день трудный. Теперь у тебя всегда дни трудные будут.
Макар ел молча, думая о своём.
А когда поел, лёг на лавку, прикрыл глаза.
В избе было тихо, только сверчок за печкой стрекотал да мать шептала молитву перед сном.
И под эти звуки Макар заснул – крепко, спокойно, с чувством, что всё сделал правильно.
****
Утро следующего дня встретило его солнцем и птичьим гомоном.
Макар вскочил, быстро умылся, оделся и вышел на крыльцо.
День обещал быть ясным, тёплым, но уже чувствовалось, что лето пошло на убыль – в воздухе появилась та особая, прозрачная лёгкость, какая бывает только в конце августа, когда природа готовится к осени.
Он пошёл к правлению колхоза. По дороге встречал людей – кто здоровался, кто просто кивал, а кто смотрел с любопытством, оценивающе. Слух о новом председателе, видать, уже разлетелся по деревне.
У конторы его ждали.
Петрович, бухгалтерша тётя Паша – пожилая женщина в очках, с вечными счетами в руках, и ещё несколько человек – бригадиры, кладовщик, конюх.
Все смотрели на Макара, ждали.
– Ну что, товарищи, – начал Макар, чувствуя, как пересыхает в горле. – Назначили меня председателем. Знаю, что трудно будет, знаю, что неопытный. Но вы уж помогайте, не бросайте. Вместе потянем.
– Потянем, – отозвался Петрович. – Куда денемся. Давайте, Макар Иванович, с делами знакомиться.
И начался день – долгий, хлопотный, полный забот.
Сначала смотрели бумаги – отчёты, планы, накладные.
Макар вникал с трудом, бухгалтерша терпеливо объясняла, тыкала пальцем в цифры.
Потом пошли по хозяйству – ферма, конюшня, амбары, мастерские. Везде было запустение, везде требовались руки, материалы, техника. Макар ходил, смотрел, слушал, запоминал, и с каждым часом всё тяжелее становилось на душе.
К полудню, когда солнце поднялось высоко и стало совсем жарко, он выдохся.
Вышел на крыльцо конторы, сел на ступеньки, достал кисет.
Закурил, глядя на пустую улицу, на пыль, на редких прохожих.
– Тяжело? – услышал он голос.
Поднял голову – перед ним стояла Фрося.
В руках держала узелок, в белом платке, с выбившейся тёмной прядью.
Глаза её – чёрные, лучистые – смотрели с участием и теплом.
– Тяжело, – признался Макар. – Ох, Фрося, и не знал я, что так тяжело будет. Бумаги эти, цифры... Я ж к этому не приучен.
– Ничего, – она присела рядом на ступеньку, положила узелок на колени. – Привыкнешь. Все сначала не умели.
А ты умный, ты научишься. Я вот тебе поесть принесла. Думаю, голодный небось, с утра на ногах.
Она развязала узелок, достала хлеб, сало, варёные яйца, луковицу, солёные огурцы.
Макар смотрел на эту нехитрую снедь и чувствовал, как к горлу подступает комок.
Не от голода – от тепла, от заботы, от того, что кто-то о нём подумал, кто-то пришёл, принёс, просто так, без просьбы.
– Спасибо, Фрося, – сказал он тихо. – Спасибо тебе.
– Ешь, – она улыбнулась. – Я же знаю, как вы, мужики, – если работа, про еду забываете.
Макар взял хлеб, отломил кусок, положил сало, лук.
Ел молча, а она сидела рядом, смотрела на него, и в глазах её было столько тепла, столько нежности, что у Макара сердце заходилось.
– Ты как, Фрося? – спросил он, прожевав. – Сама-то как? Дети как?
– Нормально, – ответила она. – Пацаны мои молодцы, помогают. Старшему девять, младшему семь. Всё понимают.
Отца помнят, молятся за него. Тяжело, конечно, без мужика в доме. Но ничего. Живём.
Она помолчала, потом добавила тихо:
– А я всё думала о тебе, Макар.
С той самой встречи. И на посиделках думала. И вчера, когда ты в район уехал. Всё думала.
Макар повернулся к ней, посмотрел в глаза. Они были рядом, совсем близко. Он видел каждую ресничку, каждую искорку в этих чёрных глазах.
– И я думал, Фрося, – сказал он. – Всё время о тебе думал.
Она улыбнулась, потупилась, но глаз не отвела. И в этой улыбке было столько надежды, столько женского счастья, что Макар вдруг понял – вот оно. То, чего не было с Нюркой.
То, что он искал, сам не зная. То, что пришло само, нежданно, негаданно, в этом пыльном августе, среди забот и тревог.
– Фрося... – начал он, но она приложила палец к его губам.
– Не надо, – сказала тихо. – Не говори ничего. Всё потом. Сейчас у тебя дела. А я... я подожду. Я умею ждать.
Она встала, подобрала узелок, поправила платок.
– Ты только не забывай про меня, Макар. Ладно? А я... я рядом. Всегда рядом.
И ушла, лёгкая, быстрая, и белый платок её снова мелькнул за углом, скрылся, растаял в воздухе.
Макар сидел на крыльце, смотрел ей вслед и чувствовал, как в груди разливается тепло. Тепло, которого не было давно. Тепло, которое согревало лучше любого солнца.
А солнце стояло высоко, и день продолжался, и дела ждали, и новая жизнь начиналась – трудная, тревожная, но теперь уже не одинокая.
Потому что рядом была она – чёрноглазая Фрося с белым платком на плечах.
. Продолжение следует.
Глава 3