В кабинетах психологов годами висит одно и то же густое, липкое облако отчаяния. Клиентки, сменяя друг друга, твердят о «злом роке», «венце безбрачия» и фатальном невезении с мужчинами. Сюжеты их романов напоминают плохие триллеры, и каждая искренне верит, что в небесной канцелярии просто перепутали файлы, подсунув бракованный сценарий судьбы.
Однако никакой судьбы, если разобраться, не существует.
Есть сухая, безжалостная нейробиология. Есть Джон Боулби с Мэри Эйнсворт и их теория привязанности, работающая с точностью швейцарского хронометра.
То, что в быту принято называть фатумом, на деле оказывается заезженной пластинкой раннего детского опыта.
Мозг ребенка, формируясь в контакте с матерью, еще до появления речи вызубривает главные ответы на экзистенциальные вопросы: «Безопасен ли Другой?» и «Имею ли я право на существование, если меня не выбрали?».
Взрослая, интеллектуально развитая женщина приходит на свидание и полагает, что выбирает мужчину сердцем или эстетическим чутьем. Черта с два. Выбор совершается травмой. Нейронная матрица диктует свои условия.
Рассмотрим тревожный тип. Это, по сути, хроника бесконечного голода. Женщина с такой прошивкой не просто желает близости — она ее пожирает. С позиций психоанализа здесь наблюдается фиксация на оральной стадии, та самая ненасытная пустота внутри.
В детстве значимый взрослый для такой девочки был подобен неисправной гирлянде: то обжигает теплом, то внезапно гаснет.
Вырастая, она бессознательно выискивает эмоционально глухих партнеров, чтобы вновь и снова проигрывать драму под названием «Заслужи любовь или исчезни».
Со стороны это выглядит как паническая атака длиной в жизнь. Не отвеченное в течение пятнадцати минут сообщение воспринимается как крах вселенной. Тревожная личность душит партнера тотальным контролем, ошибочно маркируя это «заботой» или «сильными чувствами». Рискнем сделать жесткое допущение: это вовсе не любовь к реальному человеку. Это использование мужчины в качестве внешнего контейнера для утилизации собственной непереносимой тревоги.
На другом полюсе обитает избегающий тип. Современный глянец любит лепить на них ярлык «сильных и независимых», но структурный психоанализ видит за этим фасадом глубокую патозащиту. Когда-то давно психика ребенка осознала: кричать бесполезно, помощь не придет. И ради выживания была проведена своеобразная резекция — потребность в близости просто отсекли.
Для такой женщины любой, кто подходит слишком близко, автоматически маркируется как Агрессор, жаждущий поглощения.
Едва мужчина проявляет тепло и искренность, у нее внутри срабатывает тревожная сигнализация. Мгновенно находятся изъяны: не так смеется, не то читает, не так дышит. Механизм обесценивания работает безупречно. Их хваленая свобода — это не выбор зрелой личности, а одиночная камера, стерильная и безопасная, но абсолютно безжизненная.
Наиболее тяжелый, можно сказать, лоскутный сценарий разворачивается при дезорганизованном типе. Отто Кернберг описывает это в рамках пограничной организации личности. Здесь источник жизни (родитель) был одновременно и источником животного ужаса. Психика расщепляется.
В отношениях такая женщина исполняет танец на битом стекле. Амплитуда колебаний колоссальная: от «спаси меня, ты мой бог» до «пошел вон, я тебя ненавижу». Она провоцирует скандалы, изменяет, разрушает стабильность, потому что спокойная, безопасная привязанность кажется ей фальшивкой, ложью. Ей нужна буря, чтобы чувствовать себя живой.
Партнер в этой мясорубке неизбежно травмируется, пытаясь спасти ту, чья внутренняя структура требует хаоса как единственно понятной формы бытия.
И лишь крошечная часть популяции вытягивает в этой лотерее счастливый билет — надежный тип. Спасибо «достаточно хорошей матери», как формулировал Дональд Винникотт. Такие женщины кажутся инопланетянками для остальных. Они способны выдержать конфликт, не рассыпаясь на части. Они могут попросить о помощи, не проваливаясь в унижение, и отказать без всепоглощающего чувства вины. Их экзистенциальное ядро целостно.
Значит ли это, что травма привязанности — пожизненное клеймо? Достижения нейробиологии в области пластичности мозга доказывают обратное. Тип привязанности — это не группа крови, это адаптивная стратегия, привычка выживать. Старая, деструктивная, но поддающаяся коррекции привычка.
Через глубокую терапию, через феномен нового эмоционального опыта нейронные связи переписываются. Только осознав свои автоматические реакции — как именно происходит бегство или удушение заботой — можно вернуть себе субъектность. И, возможно, впервые в жизни выбрать не привычную боль, а живого, реального человека.