— Совсем мозги отсутствуют, да? — Андрей бросил это прямо с порога, даже не сняв куртку. — Мать приедет через два часа, а у тебя на плите что творится?
Маша не обернулась. Она стояла у стола и нарезала овощи — методично, аккуратно, как будто от ровности кусочков зависело что-то большее, чем просто салат.
— Всё готовится, — сказала она спокойно.
— «Всё готовится»! — он передразнил её интонацию, раздражённо вешая куртку. — Она рыбу не ест, я же говорил. И лук не переносит. Ты вообще слушаешь, когда я говорю?
Маша положила нож. Медленно.
Они жили вместе уже четыре года. Четыре года она изучала этот список: без рыбы, без лука, без чеснока, без острого, без жирного, без того, без сего. Свекровь Людмила Павловна питалась, судя по всему, воздухом и чужим осуждением.
Праздник был по случаю дня рождения Андрея. Сорок лет — дата серьёзная, и Маша три дня потратила на подготовку. Три дня. Она объездила половину города: с утра — на рынок на Центральный, потом в кулинарный магазин на Ленинской за нормальными специями, потом ещё в супермаркет на Садовой, потому что там были свежие овощи.
Меню она составила с учётом всех ограничений. Запечённая курица с картофелем и розмарином. Холодная закуска из баклажанов. Лёгкий салат с рукколой и помидорами. Домашний торт — бисквитный, со сливочным кремом. Без орехов, без шоколадной глазури, потому что Людмила Павловна «не любит тяжёлое».
Гости пришли в шесть. Сестра Андрея Олеся с мужем — приятные, тихие люди, которые умели делать вид, что ничего не замечают. Коллега Андрея Роман с подругой — эти вообще приехали только ради выпить и поговорить о футболе. И, конечно, Людмила Павловна.
Она вошла последней. Всегда последней — это был её стиль. Высокая, прямая, в бежевом костюме, который стоил, очевидно, больше, чем месячная зарплата Маши. Поцеловала сына в щёку. Огляделась. И только потом, как бы вскользь, кивнула невестке.
— Маша. Ты что-то похудела. Нехорошо так.
Маша улыбнулась. Натренированной улыбкой — той самой, которую она давно выработала специально для Людмилы Павловны.
Стол был накрыт красиво — Маша умела это делать. Льняная скатерть, свечи, нормальная посуда, а не та советская, которую Андрей зачем-то хранил в шкафу. Закуски стояли уже разложенные по тарелкам, и всё выглядело достойно.
Людмила Павловна села во главе стола — никто ей это место не предлагал, она просто взяла его как само собой разумеющееся — и начала осматривать блюда с видом ревизора на проверке.
— Это что? — она указала на баклажаны.
— Холодная закуска. С помидорами и зеленью.
— Маринованное?
— Запечённое.
Людмила Павловна взяла вилку, отщипнула кусочек, пожевала. Поставила вилку обратно, промокнула губы салфеткой.
— Соли много.
Маша промолчала.
Олеся потянулась к баклажанам, попробовала и сказала: «Вкусно!» — немного громче, чем обычно. Её муж тоже положил себе на тарелку. Роман уже уплетал за обе щеки и явно не вникал в светские тонкости.
Когда Маша принесла из кухни курицу — румяную, ароматную, с хрустящей корочкой и картошкой вокруг — Андрей первый раз за вечер посмотрел на неё нормально. Почти с благодарностью.
— О, вот это да, — сказал Роман. — Это уже серьёзно.
Людмила Павловна взяла небольшой кусочек. Разрезала. Понюхала — буквально понюхала, как будто проверяла на свежесть. И тут произошло то, чего Маша всё равно ждала, несмотря ни на что.
— Лучше бы совсем не готовила, чем подавать такое! — свекровь скривилась, отодвигая тарелку. — Мясо сухое. И розмарин — это для кого? Я не могу есть травы, у меня от них изжога.
За столом стало тихо.
Роман перестал жевать. Олеся уставилась в свою тарелку. Её муж вдруг начал очень внимательно изучать узор на скатерти.
Андрей не сказал ничего. Он поднял стакан с соком и сделал большой глоток.
Маша стояла у стола. В голове у неё было удивительно пусто — не злость, не обида, а именно пустота, как экран, с которого только что стёрли всё написанное. Четыре года она слышала что-то похожее в разных вариациях: то пересолено, то недожарено, то «в нашей семье так не принято». Четыре года. И каждый раз Андрей молчал вот так — с поднятым стаканом или с опущенными глазами.
— Я принесу торт, — сказала Маша. Ровно. И ушла на кухню.
Там она остановилась у окна. За стеклом жил своей жизнью вечерний город — огни, машины, чья-то фигура на остановке. Всё шло как шло. Мир не рухнул.
Она взяла торт — три коржа, крем со сгущёнкой, сверху свежая клубника — и понесла обратно.
— О, торт! — Роман оживился искренне.
Людмила Павловна посмотрела на торт долгим взглядом.
— Клубника в это время года — всегда из Марокко. Химия сплошная.
Олеся тихонько выдохнула. Её муж, кажется, начал молиться.
Маша нарезала торт. Раздала всем куски. Сама села на своё место и взяла вилку.
— Вкуснейший торт, Маша, — сказала Олеся с такой интонацией, в которой читалось всё, что она не могла сказать вслух.
Вечер покатился дальше — тосты, разговоры, Роман рассказывал какую-то длинную историю про рыбалку. Людмила Павловна ела мало, но говорила много. Про здоровье, про соседку, про то, что Андрей в детстве никогда не ел розмарин и вообще «рос на нормальной еде».
Маша слушала и думала о другом.
Потому что несколько дней назад, когда она заезжала в кулинарный магазин на Ленинской, она увидела кое-что интересное. Случайно. Андрей стоял у витрины — выбирал торт. Маша уже почти подошла к нему, уже открыла рот, чтобы окликнуть. Но рядом с ним стояла женщина. Молодая. И они смеялись над чем-то вдвоём — так, как смеются люди, у которых есть общие шутки.
Маша тогда просто вышла из магазина. Молча. Села в машину и поехала домой.
Вот об этом она и думала за праздничным столом, пока Людмила Павловна рассказывала про химическую клубнику.
И вот об этом она думала, когда убирала со стола, мыла посуду, слушала, как гости прощаются в прихожей. Андрей провожал мать до лифта — долго, минут пятнадцать. О чём они там говорили, Маша не знала.
Когда он вернулся, она уже сидела на кухне с кружкой кофе.
— Нормально всё прошло, — сказал он, не глядя на неё. — Мать просто устала.
— Угу, — сказала Маша.
Андрей помолчал. Потом открыл холодильник, достал остатки курицы, отрезал кусок прямо над раковиной и съел.
— Вкусная, кстати, — сказал он.
Маша смотрела на него. На этого человека, которого знала уже шесть лет — четыре замужем. На эти руки, которые сейчас держали тарелку. На это лицо, которое умело молчать именно тогда, когда молчать нельзя.
— Андрей, — сказала она. — Кто та девушка из кулинарного?
Тарелка в его руках не шевельнулась. Но что-то в нём изменилось — очень тонко, почти незаметно. Как будто внутри что-то переключилось.
— Какая девушка? — спросил он. Слишком спокойно.
Маша допила кофе. Поставила кружку на стол. И посмотрела на него так, что больше ничего говорить не понадобилось.
Андрей поставил тарелку в раковину. Медленно. Как будто тянул время — секунду, другую, третью.
— Это коллега. По работе встретились случайно.
Маша кивнула. Не потому что поверила. А потому что в тот момент поняла: он будет врать именно так — спокойно, буднично, с усталым видом человека, которого незаслуженно в чём-то подозревают. Она уже слышала этот тон. Раньше думала, что ей кажется.
Больше она ничего не спросила. Убрала кружку, выключила свет на кухне и ушла спать.
Правда открылась не через скандал и не через найденную переписку. Она пришла сама — как приходит что-то неизбежное, что давно уже стояло у двери и просто ждало.
Олеся позвонила через три дня после дня рождения. Голос у неё был такой, будто она долго готовилась к этому звонку.
— Маша, я не знаю, правильно ли делаю. Но я не могу молчать. Ты мне всегда нравилась. Ты нормальный человек.
Пауза.
— Андрей уже полгода встречается с Викой. Она работает в его офисе на Просторной. И она... она беременна. Четыре месяца.
Маша сидела в машине — как раз приехала из магазина, ещё не вышла, пакеты лежали на заднем сиденье. За лобовым стеклом шла обычная жизнь: кто-то выгуливал собаку, двое подростков ехали на самокатах, бабушка тащила тележку.
— Мать знает? — спросила Маша. Голос был совершенно ровным. Даже странно ровным.
— Знает, — выдохнула Олеся. — Она первая узнала. Андрей ей сказал. Они вместе решали, что делать.
Вот, значит, как. Вот почему Людмила Павловна стояла у лифта пятнадцать минут. Вот почему весь вечер смотрела на Машу с этой своей тихой, аккуратной брезгливостью — как смотрят на вещь, которую уже решили выбросить, но ещё не вынесли.
Маша поблагодарила Олесю, попрощалась и долго сидела в машине, не двигаясь.
Людмила Павловна приехала на следующий день. Без звонка. Просто нажала на домофон в половину двенадцатого, когда Андрей был на работе. Маша открыла — почему-то открыла, хотя могла не открывать.
Свекровь вошла, огляделась по квартире с видом хозяйки, которая вернулась после долгого отсутствия. Сняла пальто, повесила его на крючок — тот самый крючок, который Маша выбирала в магазине два года назад.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Они сели на кухне. Маша не предложила чай. Людмила Павловна не попросила.
— Ты уже знаешь, — это был не вопрос.
— Знаю.
Людмила Павловна сложила руки на столе. На пальце блестело массивное кольцо — она никогда его не снимала.
— Тогда скажу прямо. Вика ждёт ребёнка. Это моя кровь, понимаешь? Мой внук. — Она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное. — Андрей должен быть рядом с этим ребёнком. И ты это понимаешь не хуже меня.
Маша смотрела на неё и думала: вот оно. Вот то, чего она ждала все четыре года. Людмила Павловна наконец получила то, что ей было нужно — повод.
— Ты никогда ему не подходила, — продолжала свекровь, и голос её стал чуть мягче — той неприятной мягкостью, которая хуже любой грубости. — Я всегда это чувствовала. Он с тобой просто... существовал. Без огня. А Вика — она живая, она молодая. Она даёт ему то, чего ты не могла.
— Она моложе меня на два года, — сказала Маша.
— Дело не в возрасте.
— А в чём?
Людмила Павловна посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты всегда была серой, Маша. Тихая, правильная, скучная. Таких не любят — с такими просто живут, пока не найдут что-то настоящее. Вот и нашёл.
Это было сказано совершенно спокойно. Без злобы, почти методично — как диагноз, который давно поставлен и теперь просто озвучивается.
Маша почувствовала, как внутри что-то сжалось и тут же отпустило. Удивительное ощущение — как будто что-то лопнуло, и стало легче.
— Ты не приготовить нормально не можешь, — продолжала Людмила Павловна, уже с чуть большим удовольствием. — Я на том праздновании едва притронулась — и правильно сделала. Курица сухая, всё в травах, будто я в ресторане сомнительном. Хозяйка из тебя — никакая. И жена, как выяснилось, тоже.
— Людмила Павловна. — Маша встала. — Вам нужно уйти.
Свекровь не двинулась с места.
— Это квартира Андрея. Я никуда не ухожу.
— Квартира куплена на наши общие деньги. И пока мы в браке — это мой дом тоже.
Что-то в Машином голосе, видимо, было такое, что Людмила Павловна наконец посмотрела на неё по-другому. Не с брезгливостью, не с привычным снисхождением — а с лёгким удивлением. Как будто вещь, которую собрались выбросить, вдруг сказала «нет».
— Ты думаешь, что сможешь удержать его? — сказала она, вставая. — Он уже принял решение. Просто не сказал тебе ещё. Не знает, как.
— Это его дело — говорить или не говорить, — ответила Маша. — А вам — уйти. Прямо сейчас.
Людмила Павловна взяла пальто. Надела не спеша, застегнула каждую пуговицу. У двери обернулась.
— Я всегда знала, что это ненадолго. С самого начала знала.
Дверь закрылась.
Маша осталась стоять в прихожей. Тихо. Потом прошла на кухню, открыла окно. Город жил — трамвай на повороте, чьи-то голоса во дворе, где-то далеко сигналила машина.
Она взяла телефон и нашла номер адвоката — подруги, с которой не разговаривала почти год. Набрала сообщение коротко: Лена, мне нужна консультация. Когда можешь?
Ответ пришёл через минуту: Завтра в десять. Приезжай в офис на Речную.
Маша убрала телефон. Села. И впервые за несколько дней почувствовала что-то похожее на ясность.
Андрей придёт вечером. Что-то скажет. Или не скажет — промолчит, как умеет. Но теперь это уже не имело того значения, которое имело раньше.
Потому что Маша уже знала, что будет делать дальше.
Андрей пришёл домой в восемь вечера. Маша сидела в гостиной с книгой — не читала, просто держала в руках.
Он остановился в дверях. Посмотрел на неё. Потом на собранную сумку, которая стояла у стены.
— Мама позвонила, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Маша, я хотел сам тебе сказать. Просто не знал как.
Она закрыла книгу. Встала.
— Вика беременна. Ты хочешь быть с ней. Твоя мать приедет жить сюда, пока всё не устроится. Я правильно понимаю?
Андрей молчал. Но молчание — это тоже ответ, и Маша давно научилась его читать.
— Квартиру я не оспариваю, — сказала она. — Юридически всё оформим честно. Мне нужен месяц, чтобы найти жильё.
— Маша, подожди. Давай поговорим нормально...
— Мы только что поговорили нормально, — она подняла сумку. — Я поживу пока у мамы.
Он не остановил её. Стоял в прихожей, пока она обувалась, и смотрел куда-то мимо — с тем выражением, которое Маша когда-то принимала за задумчивость, а теперь понимала правильно: это было облегчение.
Дверь закрылась. Лифт. Улица. Свежий воздух.
Маша дошла до машины, бросила сумку на заднее сиденье и поехала к маме — через весь город, через знакомые улицы, мимо рынка на Центральном, мимо кулинарного магазина на Ленинской, где всё и стало ясно несколько недель назад.
Людмила Павловна въехала к сыну на следующей неделе. Основательно — с коробками, с любимым торшером, с набором кастрюль, которые считала правильными. Квартира, которую Маша четыре года обживала, превратилась в другое пространство быстро и без сожаления.
Свекровь расставила свои вещи, повесила в коридоре зеркало в тяжёлой раме, переставила мебель в гостиной. Андрей не возражал. Он вообще в тот период мало возражал матери — чувствовал, видимо, что должен.
Людмила Павловна была довольна. Это читалось во всём — в том, как она ходила по квартире, как говорила по телефону с подругами, как поправляла скатерть на том самом столе, за которым несколько недель назад критиковала Машину курицу.
Всё шло по её плану. Почти.
Вика появилась в начале следующего месяца.
Людмила Павловна готовилась к этому знакомству серьёзно — убралась, приготовила обед, надела бежевый костюм. Она представляла себе молодую тихую женщину, благодарную за принятие в семью, готовую учиться и слушаться.
Вика оказалась другой.
Двадцать шесть лет, короткая стрижка, взгляд прямой и без лишних церемоний. Она вошла в квартиру, осмотрелась и сказала:
— Здесь надо переклеить обои. Этот цвет давит.
Людмила Павловна улыбнулась — натянуто.
— Ну, это не срочно. Присаживайся, я приготовила...
— Я не ем тяжёлое во время беременности, — Вика поставила сумку на диван. — Андрей, ты говорил, что второй ключ будет готов?
За обедом Людмила Павловна привычно начала разговор о том, как правильно питаться беременным, какой врач лучше, в какой роддом лучше ехать. У неё был богатый опыт мнений на все случаи жизни.
Вика слушала примерно минуту.
— Людмила Павловна, я наблюдаюсь у своего врача. Она хорошая специалист, и менять её я не собираюсь.
— Я просто говорю, что в нашей семье всегда...
— У меня своя семья, — сказала Вика спокойно. — Будущая. И я сама буду решать, как её строить.
Людмила Павловна посмотрела на сына. Андрей изучал тарелку.
Дальше — хуже. Вика оказалась человеком, у которого не было ни малейшего желания встраиваться в чужой порядок. Она не грубила намеренно, не устраивала сцен — она просто жила так, как считала нужным, и чужие мнения воспринимала примерно как фоновый шум.
Людмила Павловна переставила вещи в шкафу — Вика переставила обратно.
Людмила Павловна включала утром телевизор громко — Вика выходила из спальни и молча выключала.
Людмила Павловна начала было объяснять, как правильно варить кашу — Вика посмотрела на неё и сказала:
— Вы здесь живёте временно, я правильно понимаю?
Это было сказано без злобы. Что было особенно неприятно.
— Я мать Андрея! — не выдержала однажды Людмила Павловна.
— Я знаю, — ответила Вика. — И это очень хорошо. Но я не ваша невестка из девяностых, которая будет стоять и молчать. У меня другое воспитание.
Андрей сидел на кухне и снова молчал. Только теперь это молчание было другого сорта.
Постепенно Людмила Павловна начала понимать, что происходит что-то не то. Квартира, которую она считала отвоёванной, оказалась чужой территорией. Вика не выгоняла её грубо — просто жила так плотно и уверенно, что места для свекрови оставалось всё меньше.
— Андрей, скажи ей, — требовала Людмила Павловна по вечерам, когда Вика уходила в ванную.
— Мам, она беременна. Ей нельзя нервничать.
— А мне можно?!
Но Андрей уже научился у Вики кое-чему полезному — именно тогда смотреть в телефон.
Однажды Людмила Павловна приготовила ужин — старалась, три блюда. Вика попробовала, отложила вилку и сказала:
— Пересолено. И масла слишком много. Мне нельзя такое.
Людмила Павловна открыла рот. Закрыла. Что-то промелькнуло у неё в глазах — что-то похожее на узнавание. Она вспомнила праздничный стол, румяную курицу, женщину, которая стояла и молчала в ответ на точно такие же слова.
Но вслух ничего не сказала.
Маша в это время переехала в небольшую квартиру на Озёрной — уютную, светлую, с большим окном в кухне. Сама выбирала посуду, сама вешала полки, сама решала, какого цвета будут шторы. Никто не переставлял за ней вещи. Никто не морщился от запаха розмарина.
Развод прошёл без скандала — Андрей не торговался, адвокат Лена сделала всё чисто и быстро. В марте поставили последние подписи, и всё.
Маша вышла из здания на Речной улице, застегнула куртку и почувствовала — ничего. Не радость, не горе. Просто лёгкость, как после долгой дороги, когда наконец снимаешь тяжёлый рюкзак.
Она дошла до кофейни на углу, взяла капучино, села у окна. Написала маме: Всё. Свободна. Мама ответила сердечком и голосовым сообщением на три минуты, из которого Маша разобрала главное: «Приезжай, я пирог сделала».
Через полгода на работе появился Павел — спокойный, немногословный мужчина, который умел слушать и не молчал тогда, когда молчать нельзя. Они познакомились случайно, на корпоративном мероприятии, и первые полчаса говорили о книгах.
Маша не торопилась. Но что-то в ней — тихо, без лишних слов — начало оттаивать.
Она готовила курицу с розмарином. Открывала окно. Пила кофе в тишине своей кухни.
И никто не морщился.