«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 39
Преследование продолжается. «Семерка» впереди нас идет ровно, без резких движений, не петляет по дворам, не пытается замести следы, как это обычно показывают в кино про слежку. Ну а почему бы ей это делать, если сидящий за рулем человек даже не догадывается о преследовании? К тому же мы стараемся двигаться, не особо попадаясь на глаза, на приличном расстоянии. Плюс поздний вечер, и если смотреть в зеркало заднего вида, то видно не машину, а поток слепящего света.
– Точно слежки за собой не замечает, – негромко, будто самому себе, поясняет Николай, и в его голосе сквозит профессиональное спокойствие.
Минут через сорок мы оказываемся на окраине города, там, где начинается частный сектор – старые деревянные дома, покосившиеся заборы и редкие фонари, дающие скудный свет. Здесь происходит то, чего мы ну никак не ожидали. Прямо перед железнодорожным переездом, в тот самый момент, когда шлагбаум начинает свое унылое движение вниз и загораются, тревожно перемигиваясь, красные фонари, «семерка» вдруг резко газует.
Водитель принимает какое-то отчаянное решение: объезжает стоящие перед путями машины, выскакивает на встречную полосу и, под оглушительный рёв собственного двигателя, перемахивает через рельсы буквально за секунду до того, как перед ним оказывается поезд. Машинист тепловоза даже просигналить не успевает. Я могу только представить, какие выразительные слова он произносит по адресу сорви головы.
– Гони! Гони за ним! – кричу Николаю, вцепившись в сиденье, чувствуя, как внутри всё обрывается от мысли, что мы упустили их. Но он сидит с каменным, непроницаемым лицом, даже мускул на щеке не дрогнул. – Да что с тобой такое, почему ты не погнался?! Мы же упустили их!
– Во-первых, не кричи, – стальным, холодным голосом, не терпящим возражений, отвечает офицер. – Во-вторых, включи голову. Он сделал это не потому, что нас заметил, а на всякий случай, стандартная подстраховка. Если бы я сейчас рванул следом, дернулся, он бы мгновенно обратил внимание на нашу машину, запомнил бы её и стал бы в сто раз осторожнее. А может, мы бы и вовсе спугнули всю сеть, и похитители, испугавшись, перепрятали бы Катю в другое место, и тогда ищи ветра в поле. Понимаешь? Если кратко, то это была проверка на вшивость. Прости за грубые слова.
– И ты меня прости, – отвечаю, опустив голову и чувствуя, как отступает первая волна паники, сменяясь стыдом за свою несдержанность.
– Всё в порядке, расслабься. Можем возвращаться, – его голос смягчается, но в нём всё ещё чувствуется сталь.
Едем обратно, и я вдруг отчётливо понимаю простую, но такую важную истину: в нашем деле нельзя поддаваться только одному чувству, будь то страх, гнев или отчаяние. Это неправильно и даже опасно, особенно по отношению к сестре, которая сейчас надеется только на нас. Не говоря уже о маленькой девочке Кати, которая ждет спасения.
– Извини, мне нужно домой, – говорю Николаю, когда мы въезжаем в освещённую часть города. – Не могу я Лену оставить одну надолго. Все-таки мои родители для неё люди чужие, она с ними знакома всего чуть и наверняка сильно волнуется, места себе не находит. Для нее каждый час разлуки с Катей – это мука.
– Понимаю, – коротко отвечает старлей и без лишних слов разворачивается в сторону родительского особняка.
Прощаемся мы долго. Это занимает, кажется, полчаса. Не можем оторваться друг от друга. Вроде взрослые, состоявшиеся люди, а ведем себя как подростки, у которых случился гормональный взрыв. Хотя нет. Вру. Подростки так не умеют. Они лишь пытаются нащупать, найти свой путь в мире пока ещё незнакомых и манящих чувственных удовольствий. А мы с Николаем, кажется, нашли свою собственную тропинку. Вернее, пока это просто просека, едва заметная в чаще, и нам предстоит приложить немало усилий, чтобы сделать из неё широкую, утрамбованную дорогу.
Но я теперь себе не позволяю загадывать далеко вперед. Всего меньше недели знакомы, если посчитать. В таких обстоятельствах планов вообще не строят, они рушатся быстрее, чем их придумываешь. Вот если бы мы встречались полгода или, скажем, больше года, тогда, наверное, можно было бы думать о каком-то совместном будущем. Теперь же для этого слишком рано. Чрезмерно зыбко всё. Надеюсь, Коля это понимает тоже. По крайней мере, он не обижается на моё возвращение домой, но и не ведёт себя отстранённо или безразлично, как это делают обиженные подростки, что меня очень радует.
Возвращаюсь в дом, кратко, стараясь не вдаваться в пугающие подробности, пересказываю родителям события сегодняшнего дня, чтобы не слишком беспокоились и не накручивали себя. Иду к сестре. Та сидит бледная и заметно нервная, комкает в руках салфетку, но это уже не то состояние, что было раньше. Какая-то умиротворенность размеренной жизни в этом доме действует на неё положительно, отвлекает от мрачных мыслей.
К тому же я приношу хорошие новости. Рассказываю, что нам удалось напасть на след возможных похитителей Кати, что мы теперь примерно знаем направление, и Николаю есть от чего оттолкнуться. Услышав это, Лена мгновенно преображается на глазах. Словно внутри у неё яркий фонарик включили. Она улыбается впервые за последнее долгое, тягучее время, и в глазах загораются искорки надежды пополам с живым, деятельным интересом. Тут же предлагает помочь в расследовании, но мягко объясняю, что чем больше людей этим занимаются, тем выше риск создать лишний шум и всё испортить. Вот я, например, сегодня чуть дров не наломала, когда потребовала догнать машину подозреваемого, даже несмотря на то, что нас разделил железнодорожный состав.
– Да, ты права, наверное, – с легким вздохом соглашается сестра, но взгляд её остаётся решительным. – Но смотри у меня. Если вдруг понадобится моя помощь, даже если она будет самая крошечная, то ты не смей придумывать причин, чтобы меня не звать. В конце концов Катя – моя дочь, и я просто не имею права сидеть в стороне сложа руки.
– Да, конечно, сестрёнка, я поняла, – отвечаю ей и решаю сменить тему. – Аристов не звонил случайно? Увидеться не предлагал, не интересовался?
– Нет. А что, по-твоему, должен был? – в её голосе проскальзывают резкие нотки.
– Странный тип, честное слово. Сам же первый, едва ты уехал из его офиса, пробовал выяснить, кто похитил Катю, а теперь взял и самоустранился, как будто его это и не касается.
– Да и черт с ним, с таким горе-отцом, – зло, с обидой говорит Лена. – Если для него родная дочь ничего не значит, пусть лучше вообще не вмешивается и не мозолит глаза. Хорош помощничек, нечего сказать! Один раз позвонил, получил вежливый отказ и всё, сразу сложил лапки. Мужик называется.
– Наверное, ты права, – отвечаю дипломатично, кивая.
Но думаю я совершенно иначе. Мне кажется, что Аристова во что бы то ни стало надо привлечь. Пусть помогает, раз уж так вышло. Сделал ребеночка? Должен нести за это ответственность, хочет он того или нет.
Только Лене я об этом говорить пока не буду. Станет сразу возмущаться, горячиться. Мол, зачем ты его посвящаешь в курс дела, он нам не нужен, справимся сами и всё такое. Маленькая да гордая женщина! Но я-то, здраво рассуждая, понимаю: если тот, кто организовал похищение Кати, настолько влиятелен и опасен, никакая дополнительная помощь здесь лишней не будет.
Перед сном, лёжа в кровати и глядя в потолок, думаю о том, стоит ли рассказать Лене о моём внезапно вспыхнувшем романе с участковым? Но тут же понимаю: пока не следует. Она может обидеться или, что ещё хуже, не понять. У неё ребенка похитили, жизнь дочери под вопросом, а я тут, получается, любовь кручу. Это будет выглядеть несправедливо и эгоистично с моей стороны.
С другой стороны, мне что, на время поисков в монашки податься, надеть на себя венец безбрачия? У меня и так давно никого не было, сердце истосковалось по нормальным, тёплым отношениям. Истосковалось женское тело по мужской ласке, по объятиям. А еще больше, пожалуй, – по простой человеческой романтике, по ухаживаниям, по букетам по поводу и без.
Между нами с Николаем, конечно, этой самой романтики пока маловато. Даже как-то скудновато. Период ухаживаний, по сути, толком и не начался, нас сразу закрутило в водоворот страсти. Придется, видимо, Оболенскому аккуратно намекнуть, что если он действительно хочет быть со мной и дальше, то пусть постарается, проявит фантазию.
Я, конечно, возможно, поступила несколько опрометчиво, что так резко пошла на сближение с ним. Поддалась сиюминутной воле эмоций и гормонов, обстановка располагала. Но если я офицеру действительно интересна как личность, а не просто как случайная знакомая, он обязательно мне это покажет иначе. Другим способом, более возвышенным.
***
Жизнь у Белорецких понемногу приводит меня в порядок. В этом большом, светлом доме, наполненном тишиной и спокойствием, отступают кошмары последних дней. Галина Марковна относится ко мне удивительно хорошо, именно так, как относятся к лучшей подруге дочери – внимательно, заботливо, но с соблюдением некой дистанции. Я прекрасно понимаю: считать меня роднёй она не может, да и не должна, ведь Света биологически не её ребенок, как бы тепло они ни общались. Но когда Галина Марковна смотрит на меня, периодически ловлю в её взгляде что-то по-настоящему материнское, искренне ласковое. Это очевидно и трогает до глубины души: мы ведь с сестрой близняшки, и я невольно напоминаю хозяйке дома ту, кого она вырастила и воспитала как родную дочь.
Мне здесь по-настоящему хорошо, я впервые за долгое время ощущаю себя в полной безопасности, словно за высокой каменной стеной (хотя формально так и есть, стены вокруг участка действительно высокие). Страхи постепенно уходят на второй план, плюс укрепляют дух те хорошие новости, которыми регулярно снабжает меня Света. Она не оставляет поисков, бьётся за Катю, и это придаёт сил.
Через пару дней, освоившись и немного придя в себя, чувствую: пора, готова начать действовать самостоятельно. Не одной же сестре, пусть даже самой решительной и отчаянной, спасать мою дочь? «Я обязана участвовать в её поисках, – думаю решительно, сжимая руки в кулаки. – Не стану Свете мешать, пусть делает своё дело. Но и не собираюсь сидеть сложа руки. Пойду своим собственным путём».
Первое, что делаю, когда сестры нет дома, – еду к Аристову в офис. Его секретарь Анна Евгеньевна, строгая женщина в очках, снова смотрит на меня с некоторой настороженностью, но теперь даже не пытается помешать или загородить собой дверь. Похоже, прошлый визит запомнился. Она молча и даже как-то обреченно нажимает кнопку селектора, сообщая шефу о моем приходе. Он соглашается принять, отложив дела.
Захожу к нему в кабинет, Аристов поднимается навстречу с вежливой улыбкой, но, видя мое серьезное, сосредоточенное лицо, сразу становится собранным и внимательным. Сажусь напротив него в кожаное кресло и, коротко поздоровавшись, с места в карьер спрашиваю:
– Мне известно, что ты общался с генерал-майором МВД. Что он сказал?
– Откуда ты знаешь? – искренне удивляется бывший, приподнимая брови.
– От верблюда, – отвечаю намеренно грубо, пусть знает, что перед ним сидит не маленькая пушистая белочка, которую можно запугать или уболтать. У меня нет своего жилья, я практически никто в этом городе, а самое главное – мою дочь украли. Терять мне абсолютно нечего, и это придает невиданную смелость. – Теперь скажи толком: что сообщил генерал? Только не говори мне, что это был конфиденциальный разговор, который ты не имеешь права разглашать. Мне, если честно, по барабану все ваши тайны. Мне нужна моя дочь, и я хочу знать правду!
– Могу и не сказать. Ты слишком нагло врываешься, могла бы вести себя и поосторожнее, – с легкой угрозой в голосе отвечает Аристов. – Я вообще после прошлого раза думал запретить охране тебя пускать.
– Только попробуй, – говорю тихо, но веско, сжимая кулаки. Моя внутренняя казачка уже принялась мысленно вытаскивать шашку из ножен и готова ринуться в бой.
– Ладно, ладно. Не ершись, – сдается Игорь Николаевич, и в его голосе появляются полунасмешливые, примирительные нотки. – Разговор и правда был конфиденциальный, но я скажу, хоть и без деталей, если уж ты так настаиваешь. Ничего конкретного генерал, понимаешь? Только то, что навёл справки, и теперь точно знает: человек, стоящий за похищением Кати, очень и очень влиятельный.
– Настолько влиятельный, что круче тебя или, скажем, Эдуарда Валентиновича Белорецкого? – спрашиваю прямо, глядя ему в глаза.
– Ты и Белорецкого знаешь? – снова удивляется Аристов, и эта эмоция кажется искренней.
– Я о многом осведомлена, – нагоняю тумана, хотя в подробности, конечно, пускаться не собираюсь. Пусть понервничает, подумает, что я не так проста. Посмотрим на его дальнейшее поведение. А то сидит тут передо мной, такой важный, в дорогом костюме, за огромным столом.
– Круто, – с уважением качает головой Игорь, и в его взгляде мелькает что-то новое. – Да, если хочешь знать, тот человек намного влиятельнее. На порядок.
– Кто он? Назови имя, – требую я, подаваясь вперед.
– Если бы знал, поверь, сказал бы. Но генерал наотрез отказался сообщать. Заявил, что не хочет вмешиваться в чужие разборки, у него своих проблем по горло. И честно признался что боится вставать на пути у того человека. Боится, понимаешь? Это тебе о чем-то говорит?
– Значит, так, – говорю твердо, принимая окончательное решение. – Теперь тебе нужно сделать выбор. Или ты прямо сейчас начинаешь помогать искать дочь, по-настоящему действовать, используя все свои связи и возможности, и в этом случае я в будущем разрешу тебе участвовать в её жизни. Или ты отказываешься, умываешь руки, и тогда я говорю Кате, что её родной отец был летчиком-испытателем и героически погиб, когда она была совсем маленькой. Но в этом случае я окончательно и бесповоротно поверю, что именно ты стоишь за похищением Кати и всеми остальными моими бедами! Что это твоих рук дело! И в этом случае пеняй на себя.
– Очень смешно, – неискренне улыбается Игорь Николаевич, но улыбка выходит натянутой. – Байку в дешевых сериалах нашла? Про папу-лётчика, который разбился?
МОИ КНИГИ ТАКЖЕ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
- Второй дзен-канал