Последняя неделя пролетела как один день. Они почти не расставались. Даже днём, на работе, умудрялись быть рядом – гребли сено в соседних рядах, обедали вместе. Ночью встречались в саду, или у реки, или на сеновале у Кати (мать уезжала к родственникам на два дня). Говорили мало – больше молчали, держась за руки, целовались, смотрели друг на друга.
Андрей написал Лене короткое письмо: «Лена, прости, не могу сейчас писать. Потом всё объясню». И отправил. А письма её, нераспечатанные, складывал в рюкзак.
А потом пошёл дождь. Ливень, каких давно не было в этих краях. Небо обложило тяжёлыми свинцовыми тучами, и хлынуло – стеной, на два дня. Работу остановили, студенты сидели в школе, играли в карты, в «города», пели под гитару тоскливое. Катя не могла прийти – мать слегла с давлением, надо было сидеть с ней.
Андрей места себе не находил. Бродил по пустым классам, смотрел в окно на потоки воды, стекающие по стёклам, на размытую дорогу, курил одну за одной, хотя в школе курить запрещали.
– Королёв, ты чего как неприкаянный? – спросила Галя, застав его в коридоре с папиросой. – Ждёшь кого? Или сохнешь по кому?
– Не твоё дело, – огрызнулся он, пряча папиросу.
– Ладно-ладно, – она подняла руки. – Только ты это… не дури. Мы послезавтра уезжаем. Автобус в шесть утра. Письма будешь писать, если хочешь. А сейчас не мучай себя.
Послезавтра. Он знал. Но когда Галя сказала это вслух, стало совсем тоскливо.
Вечером второго дня дождь стих так же внезапно, как начался. Выглянуло солнце, засверкало в лужах, запахло мокрой травой и землёй. Андрей, не дожидаясь темноты, побежал к Катиному дому. Перепрыгивал через лужи, обходил грязь. Добежал, запыхавшийся.
Она вышла на крыльцо, увидела его, и они оба поняли – это прощание. Настоящее. Осталась одна ночь.
– Мама спит, – тихо сказала Катя. – Пойдём в сад.
Они ушли в сад, под ту же старую яблоню. Земля была мокрая, трава примята, но они сели, обнялись, не чувствуя сырости.
– Завтра? – спросила она.
– завтра утром, – ответил он. – Автобус в шесть. Значит, в пять уже надо быть готовым.
– Я приду, – сказала она. – Провожу.
– Не надо, – попросил он. – Не надо, Катя. Так легче будет. И тебе, и мне.
Он не знал, что сказать. Просто прижал её крепче, вдыхая запах её волос, её кожи, смешанный с запахом мокрых яблок и полыни.
– Катя… я напишу. Обязательно напишу. Каждый день буду писать...
– Не надо писать, – покачала она головой, уткнувшись носом ему в плечо. – Не надо, Андрей. К чему? Зачем нам мучить друг друга письмами, ждать, надеяться? Было – и хорошо. И хватит. У тебя своя дорога, у меня своя.
– Я не могу так.
– Придётся, – сказала она твёрдо, отстраняясь, глядя ему в глаза. – Ты чужой здесь. Я чужая там. Не бывает так, чтоб навсегда. Это только в кино.
Они проговорили всю ночь. Вспоминали каждое мгновение этих трёх недель: как он чинил ей вилы, как она учила его косить, как впервые поцеловались в этом саду, как купались ночью в реке, как лежали на стогу и считали звёзды, как она смеялась, когда он рассказывал про город. Каждую мелочь, каждое слово.
Он читал ей свои стихи, которые написал про неё (стыдился, но прочитал). Она плакала.
Под утро, когда небо начало светлеть, она встала.
– Всё, – сказала она. – Иди. Не оборачивайся. Я не хочу, чтоб ты видел, как я плачу.
Он встал, обнял её в последний раз, поцеловал долго-долго.
– Прощай, Катя.
– Прощай, Андрей. Спасибо тебе за всё. Живи счастливо.
Она оттолкнула его, развернулась и быстро пошла к дому, не оглядываясь. Он постоял, глядя ей вслед, потом пошёл к калитке, потом к школе. Не оборачивался. Как просила.
Утром автобус стоял у школы, такой же пыльный, прокуренный, как три недели назад. Студенты грузили рюкзаки, гитары, банки с вареньем и соленьями, которыми их снабдили сердобольные бабы. Кто-то тащил мешок картошки, кто-то – банку мёда. Галя пересчитывала народ, сверялась со списком.
– Королёв! – крикнула она. – Ты где? Садись, последний!
Андрей стоял у окна в школьном коридоре, в пустом классе, и смотрел на деревню. Вот он, Катин дом – крайний, у леса. Виден край крыши, верхушки яблонь. Не видно никого. Она не пришла. Как и просил. Или как сама решила.
Он вздохнул, поправил лямку рюкзака, вышел. Сел в автобус, у окна, с той стороны, откуда видна деревня. Рядом плюхнулся Витёк, кряхтя от натуги – он вёз трёхлитровую банку солёных огурцов и пятилитровую банку мёда.
– Нажились, – философски заметил Витёк. – Теперь домой, в цивилизацию. Я по душу соскучился.
Автобус завёлся, чихнул, тронулся. Запрыгал по ухабам, выезжая на просёлок. Студенты запели – сначала вяло, потом громче:
«За того парня, за того парня,
За того, которого люблю…»
Андрей смотрел назад. Деревня уменьшалась, таяла в утренней дымке. Вот уже и река скрылась за поворотом, и луга, где они работали. Только пыль столбом за автобусом.
Он достал из кармана куртки маленький узелок. Катя сунула ему в карман ночью, когда прощалась. Он развернул дрожащими руками – пучок сухой травы. Полынь. Горькая, серая, с терпким запахом. И записка, карандашом на клочке бумаги, вырванном из школьной тетрадки:
«Чтоб не забыл, как пахнет моя земля. Катя».
Андрей прижал полынь к лицу, вдохнул глубоко – горький, терпкий, до слёз знакомый запах. Запах августа. Запах Кати. Запах любви.
И вдруг понял, что по щекам текут слёзы. Он не плакал с детства. А тут – плакал, не стесняясь, не вытирая.
– Ты чего, Королёв? – удивился Витёк, заметив. – Сено, что ли, в глаз попало?
– Попало, – ответил Андрей хрипло, отворачиваясь к окну. – Сено.
Автобус увозил его всё дальше. А он сжимал в кулаке пучок полыни и смотрел на пустую дорогу.
Продолжение следует ...