Следующие дни слились в один бесконечный, счастливый сон. Днём они работали на лугах – косили, гребли, метали стога. Андрей научился управляться с граблями не хуже местных, даже бригадир похвалил: «Студент-то вон какой хваткий!». Но главное – они были рядом, перебрасываясь взглядами, случайными прикосновениями, когда подавали друг другу сено. Он ловил её улыбку, она – его взгляд. И от этого работа спорилась, и усталость была сладкой.
Вечером, после ужина, они встречались. В саду, у реки, в поле за околицей, где стоял старый стог прошлогоднего сена. Целовались до одури, купались ночью в реке – вода была тёплая, как парное молоко, – лежали на сене и смотрели на звёзды, считали падающие и загадывали желания.
Андрей почти забыл о Лене. Её письма, которые приносила почтальонка (два уже пришло), он читал мельком, откладывал в рюкзак, не отвечая. Забыл о городе, об институте, о планах на аспирантуру. Было только это лето, эта девушка, этот запах сена и ночной реки.
Катя тоже изменилась. Она стала чаще улыбаться, глаза её светились, даже походка стала легче. Мать, заметив перемену, хмурилась, качала головой:
– Ты гляди, дочка, не заигрывайся. Студент он, городской. Уедет – и был таков. А тебе тут жить, с людьми глаза в глаза.
– Мам, мы просто дружим, – отмахивалась Катя. – Он хороший парень, весёлый. С ним интересно.
Но сама не верила в это. Понимала, что это больше, чем дружба. И боялась.
Однажды вечером они сидели у костра вместе со студентами. Это был выходной – воскресенье, работать не гоняли. Пекли картошку в золе, пили чай с дымком, пели. Катя сидела рядом с Андреем, он держал её за руку под пледом (Ирка принесла плед, укрылись вдвоём, делая вид, что холодно), и чувствовал себя абсолютно счастливым.
– Спой, Королёв, – попросила Иринка. – У тебя голос хороший, приятный. Давай лирическое что-нибудь.
Андрей взял гитару (ему сунули в руки), перебрал струны, заиграл:
«Я готов целовать песок, по которому ты ходила,
Все ромашки, что ты срывала, все тропинки, где ты бродила…»
Катя смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы – не горькие, а светлые, оттого что так красиво, так про неё.
Когда песня кончилась, все захлопали. Витёк даже прослезился: «Ну, Королёв, ну, артист! В нашем ансамбле петь будешь!».
А Иринка тихо сказала Витьку, когда они отошли к костру за картошкой:
– Плохо дело. Влюбился парень по уши. И она тоже. А что потом будет, когда уедем? Она же здесь останется, с женихом своим.
– А может, не вернётся жених, – философски заметил Витёк. – Всяко бывает.
– Вернётся, – вздохнула Иринка.
*****
Письмо от Лены пришло в середине августа. Не обычное, а толстое, в плотном конверте, надушенное французскими духами – «Клима» кажется, которые Лена выписывала по блату. Андрей получил его после работы, когда уже стемнело. Сидел на крыльце школы, вскрыл конверт, пробежал первые строчки – и похолодел.
«Андрюша, любимый мой! Как же я по тебе скучаю! Эти три недели без тебя кажутся вечностью. Каждый день жду твоего звонка, но ты не звонишь. Надеюсь, ты просто очень занят на этой дурацкой уборке.
Я хочу сообщить тебе замечательную новость: папа всё устроил! После института ты будешь работать в аспирантуре на кафедре, ставку уже согласовали. И мы сможем получить кооперативную квартиру! Я уже присмотрела вариант – на Юго-Западе, новый дом, с лоджией. Правда, дороговато, но папа поможет, у него связи. Только нужно будет вступить в кооператив сразу после твоего возвращения.
Я не могу без тебя, Андрюша. Приезжай скорее. Я так хочу тебя увидеть, обнять, поцеловать. Целую тысячу раз. Твоя Лена».
Квартира. Аспирантура. Будущее. Всё, о чём он мечтал год назад. Всё, что казалось правильным и нужным, когда он был в городе. Но сейчас, здесь, в этой пыльной деревне, пахнущей сеном и рекой, всё это казалось чужим, ненужным, как старая одежда.
Он сидел на крыльце, сжимая письмо, и смотрел на реку. Рядом села Катя – пришла, как обычно, вечером, когда все разошлись.
– Что случилось? – спросила она, увидев его лицо. – Ты какой-то бледный.
– Ничего, – соврал он, пряча письмо в карман. – Письмо от мамы. Пишет, что скучает.
Она не поверила. Посмотрела на него долгим, понимающим взглядом, но не стала спрашивать. Просто взяла его за руку, прижалась плечом.
– Пошли купаться? – предложила она. – Вода ещё тёплая. Ночь звёздная.
Они пошли к реке. Разделись до купальников (у неё был старенький, штопаный лифчик и такие же трусики, у него – плавки с якорем), вошли в воду. Плыли долго, до середины реки, потом лежали на спине, раскинув руки, глядя в бесконечное звёздное небо.
– Андрей, – вдруг тихо сказала Катя. – Ты уедешь скоро. Я знаю.
– Ещё почти две недели, – ответил он, чувствуя, как сердце сжимается.
– Две недели – это мало, – сказала она. – А потом что?
Он молчал. Молчал долго, потому что не мог ответить.
– Ты не думай, я не держу, – продолжала она, глядя в небо. – Я всё понимаю. Ты городской, у тебя жизнь там. Институт, работа, город. А у меня здесь. Коля через год вернётся… может быть… И я… я не знаю.
– Катя…
– Нет, ты послушай. – Она повернулась к нему, и он увидел, что в глазах её, в темноте, блестят слёзы. – Я не жалею. Ни о чём не жалею. Ни об одном дне, ни об одной ночи. Ты мне такое дал… чего у меня никогда не было. Счастье. Настоящее. Только мне потом больно будет. Очень больно. Но это ничего. Я переживу.
Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце.
– Прости, – прошептал он в её мокрые волосы. – Прости меня, Катя.
– За что? – она усмехнулась сквозь слёзы. – За то, что я сама захотела? За то, что ты меня полюбил? Не надо прощения. Ничего не надо. Просто помни это лето. Помни меня.
Продолжение следует ...