Глава ✓372
Начало
Продолжение
Ноябрьский вечер хлестал в окна нудным дождем.
Уже давно стемнело. Углы кабинета тонули в густом сумраке, разогнать котрый была бессильна одна-единственная свеча, что отбрасывает ровный жёлтый свет на листы бумаги, испещрённые строчками. Николай гордился своим убористым мелким почерком, читаемым без труда - большая редкость среди людей его профессии.
Чай в стеклянном стакане давно остыл и покрылся неприятной плёнкой, ломтики копченой колбасы на бутерброде высохли и изогнулись, приобретя загадочные формы.
Домой идти не хотелось - никто не выбежит, радостно улыбаясь, навстречу, не отряхнёт с промокшего сукна редингота тяжёлых капель, не смахнёт усталость с висков нежным прикосновением. Уехала его Машенька, и будто солнышко с собой забрала: налетели на град Петров осенние злые ветры, тяжёлые свинцовые тучи от края и до края неба обложили горизонт. То и дело из их свинцовых, даже на взгляд - холодных недр начинал сыпать мелкий снег.
Рано пришли в этом году холода.
Хорошо, что дров запасли заранее и с достатком. Сейчас во дворе дома по четырём углам высятся штабели уже наколотых поленьев и неколотых чурок - жильцы пользуются привелегией хранить запасы не где придётся, загромождая чёрные лестницы, пролёты и площадки между этажами запасами овощей, солений и дровами - обычная практика доходных домов в столице. А пользовались внутренним двором по своему усмотрению, единственная печаль - снег да сырь.
И так же смурно было на душе Николая Фёдоровича...
Сегодня - вот уж точно нечастный день, скончался от перитонита молоденький офицер кавалергардского полка. Двое суток мучался от боли несчастный: пузырь со льдом на животе и опийные капли немного утишили страдания несчастного, но на слёзы его матушки, молча стискивавшей руками платок и всё время, до самого конца целовавшкй его холодеющие руки и покрытый испариной лоб, смотреть было невозможно. И только когда дыхание его стало прерывистым, частым палату огласил животный вопль: "Сашенька! Светик мой ласковый"...
Рыдающая мать билась раненой птицей над телом бездыханного сына, а он, опытный оператор, хирург, возвращавший к жизни тяжелораненых бойцов едва ли не на поле боя, ничего не мог поделать против воспаления маленького слепого отростка - аппендикса.
Дворянка - есть дворянка. Когда женщина, потерявшая красавца-сына встала с колен, её лицо, пусть и залитое слезами, выражало скорбь и - смирение с судьбой. Легким, цартвенным маневением пальцев она отклонила его предложенный ей локоть, но подала руку для поцелуя, осенила склонённую голову врача крестным знамением, кивнула на слова сочувствия её горю и признание бессилия оперативной медицины против этой напасти, и ушла.
Николай смотрел в окно и видел, как растворяется в тумане стройная фигурка его ровесницы. 23 апреля стукнуло ему 35 лет, и эта страдалица если и старше его, то лишь на рару лет. И его сыну, доведись ему жениться в юности золотой, тоже могло бы быть двадцать лет, как этому милому кавалергарду.
Не сложилось.
Ветер трепал полы пальто несчастной матери, норовил сорвать шляпку, окатывал потоками дождя, а она шла по тротуару, не замечая ничего, даже того, что её экипаж следовал за ней на изрядном расстоянии. Видно кучер, уважая горе хозяйки своей, давал ей возможность выплакать свою боль без свидетелей.
Не любят сильные люди свидетелей своей слабости, а этикет не позволяет высокородной даме проявлять эмоции свои. Держать лицо! И это не слёзы на её щеках - это только ноябрьский дождь, горячий и солёный...
Одно-единственное было средство у Николая от осенней тоски - работа, но не хватало сил сегодня ни читать, ни писать. Так остро захотелось именно вот в это мгновение прикоснуться к чьей-то радости, услышать звонкий детский лепет, что не осознавая действий, подхватил он цилиндр и редингот свой, вышел из госпиталя чинно, как и полагается его руководителю, и велел кучеру ехать на Садовую, к Лариным.
Мэри уже активно двигается, явно идёт на поправку, даже дела по магазину вновь взяла в свои руки - много с ним хлопот, а ответственности ещё больше. Даже прикованная к кровати в сентябре, после операции, она передивала не только о себе и домочадцах своих, но и об обязательствах перед торговым английским домом. Судно пришло, станки привезли, купцы-мануфактурщики пороги обивают, а она ни сесть, ни встать не может. Есть сестрица, Генриетта, да много ли воли дашь юной девице? А та только улыбается, смущается и вежливо так с купцами беседует: или, мол, по этой цене покупайте, или ждите, как госпожа Ларина поправится.
И какое утешение для усталого доктора видеть счастие и лад в семье, в которой тебя принимают не просто как благодетеля и спасителя, но и искренне радуются, как другу.
Генриетта, раскрасневшись застенчиво, передвинула его кресло так, чтобы и к изразцовой печи поближе, и удобно было наблюдать за милым семейным обществом и вернулась к своей работе: она как раз сортировала жемчуг по размеру.
Сидя в креслице и держа деревянную миску на коленях, в которой мерцало порядочно жемчугу, она чуть потряхавала редкое сито, в котором мягко и звонко стукались друг о дружку речные зёрна, рядышком с девушкой стояли коробочки и лежала стопка сит почаще. Стало быть, отсеивают сперва крупные зёрна, после - все мельче и мельче.
Ульяна Дмитриевна и Мэри шили что-то детское - иглы так и мелькали над тонким полотном.
Малыш Джордж - он же Юрка, он же Жорка, он же Гошка, отложив книгу сэра Вальтера Скотта, которую только что читал вслух - на английском, что интересно, вежливо, совсем по-зрослому раскланялся с гостем.
- Рады видеть Вас, Николай Фёдорович, здоровым. Вы вовремя, Анисья как раз накрывает к обеду. Как вы посмотрите на ушки в бульоне? Извините, не могу составить вам компанию, матушка будет гневаться, но погребец батюшки в полном вашем распоряжении, угощайтесь, - голубоглазый юноша предложил гостю угоститься неплохим кларетом и сесть поближе к горячему боку печи.
- Сегодня ужасно сыро и этот ветер...Неудивительно, что вы устали, вероятно, большой наплыв захворавших солдат?
Чуть улыбнувшись юношескому гостеприимству, Николай пригубил вина, тепло от изразцового бока печи, всего в голубых корабликах, деревушках, ветряных мельницах, рыбаках и хорошеньких пастушках проникало глубоко, в самую душу и кости. Мэри Ларина, ласково пожурив сынишку и обнимая дочь, мягко улыбалась усталому гостю.
Она не стала спрашивать егони о чём, если потребует душа, он сам всё расскажет. Но ведь и так понятно: любящая супруга далеко, в отъезде; пуст дом, хоть и особняк домику Лариных не чета. Не звенят в нём детские голоса, не нарушают покой пышных комнат быстрый топот шалунов. Услужливая дворня делает быт хозяина комфортным и покойным, но сделать его уютным не в их власти. Ни желания на то нет, ни барского благословения. И если её, Мэри, дом способен утолить хоть каплю жажды, то дай ему Бог.
Но этот сильный и крепкий мужчина не знал и не умел играть с детьми - забавы, известные супругу её под собственному детству и отрочеству, были незнакомы дворянину. Немыслимо себе представить, как этот лощёный господин впряжётся в тележку и станет на манер коника возить дочь по комнате или станет мастерить с сыном лук со стрелами, чтобы потом во дворе утыкать ими стену бани. Не умеет он малышей на ноге качать, не знает, как подкинуть вверх малышку-дочь, чтобы от радостного визга её стёкла дрожали.
Мир маленьких и взрослых дворян пересекался лишь вечером, когда батюшка строго спрашивал выученный урок, а матушка допускала к ручке своей и целовала в лоб на сон грядущий. Их воспитанием занимались дядьки и гувернёры, няньки и гувернантки. Даже он, прекрасный доктор и чуткий человек, свою единственную дочь не тетешкол, не растил, не баловал - отправил в монастырь - сначала нянькам доверил, а потом учиться там оставил. На первом месте у него была и навсегда останется его хирургия, а не семья.
Вот в чём, пожалуй, главное различие судеб её , Мэри, и Марьи Яковлевны - Маши. Хорошие им попались мужики, но какие всё-таки разные.
Продолжение следует ...
Телефон для переводов и звонков 89198678529 Сбер, карта 2202 2084 7346 4767 Сбер
*..я войду туда для пользы больного.." часть слов из клятвы Гиппократа.