Телефон Ильи зазвонил, когда Надя уже застёгивала второй сапог. Через сорок минут — кино, потом столик в «Палермо». Восьмое марта, суббота, муж с утра блины жарил и открытку подписывал. Всё как в кино про счастливую семью.
— Мам, ты чего? — голос у Ильи сразу стал другим. — Как колет? Сильно?
Надя медленно потянула молнию вниз. Вот оно.
— Сейчас приеду, — Илья уже хватал куртку. — Надь, мне к матери надо. Ей плохо, скорая не едет.
— Что случилось-то?
— Сердце. Говорит, еле до телефона дошла.
Надя сняла сапоги и поставила в обувницу. Восьмой год замужем — и ровно восьмой год Валентина Степановна умудряется заболеть именно тогда, когда сын что-то планирует с женой. На годовщину — упала с табуретки. На Надин день рождения — давление. В прошлом году на Восьмое марта — мигрень, и Илья полдня сидел рядом, пока мать лежала с мокрым полотенцем на лбу.
— Езжай, конечно.
Илья чмокнул её в щёку и исчез за дверью.
Надя постояла в коридоре. На кухонном столе ещё стояли тарелки от завтрака — блины, цветы в вазе, открытка красивым почерком: «Любимой жене в самый женский день».
Через полчаса Илья позвонил:
— Надь, я её к нам везу. Одна боится оставаться.
— Вези.
— Ты не злишься?
— Я билеты сдам. Ресторан отменю.
— Надь, ну она же...
— Илья. Вези.
Валентина Степановна вошла в квартиру, опираясь на сына. Лицо бледное, шаги мелкие, рука на стене.
— Здравствуй, Надя. Извини, что праздник порчу.
— Проходите. Чаю?
— Можно. И полежать бы.
Илья уложил мать на диван, Надя принесла чай, плед, пульт.
— Может, врача вызвать? Дежурного из поликлиники?
— Не надо, — отмахнулась свекровь. — Это нервное. На погоду реагирую, доктор говорил.
Надя смотрела, как Илья сидит рядом с матерью, держит её за руку. Всё правильно, мать есть мать. Но где-то внутри точила мысль: почему всегда именно сегодня?
— Сынок, — вдруг встрепенулась Валентина Степановна. — Я же забыла совсем. Ко мне Коля должен приехать, брат. Он проездом, поезд вечером. Хотел навестить, посидеть. Я его к себе звала, а теперь я тут.
— Дядя Коля? Из Рязани?
— Да. У него ключи есть от моей квартиры, но я сказала, что дома буду. Приедет, будет звонить, а там никого. Позвони ему, пусть сюда едет. Посидим хоть.
Илья посмотрел на Надю. Надя посмотрел на Илья.
— Мам, неудобно как-то, — промямлил он. — Надю спросить надо.
— А что такого? Коля человек простой. Надя, ты же не против?
Что тут скажешь? «Против»? Больной женщине? При муже, который смотрит с такой надеждой?
— Пусть приезжает.
Дядя Коля ввалился в квартиру как к себе домой. Крупный, громкий, лицо красное, обветренное. Куртку швырнул на пуфик и заорал с порога:
— Валька, живая? Я звоню-звоню, никто не открывает!
— Тише, Коля. Я лежу, болею.
— О, племяш! — дядя Коля хлопнул Илью по плечу, оглядел Надю с ног до головы. — А это жена? Ну-ну, симпатичная. Илюха, не промахнулся.
Он подмигнул Наде и прошёл в комнату.
— Валька, а чего на стол? — загремел оттуда его голос. — Праздник же, бабский день! Отметить надо!
— Коля, я болею, какой стол.
— Так невестка сообразит. Илюха, скажи жене — пусть мяска нажарит. Я с дороги голодный как собака.
Илья вышел в коридор, прикрыл дверь.
— Надь, может, правда чего-нибудь? У нас курица в морозилке была.
— Илья. Я на Восьмое марта должна готовить для твоего дяди?
— Ну он гость, неудобно.
— А мне удобно? Ты обещал — на руках носить будешь.
— Ситуация такая, Надь. Мать болеет, дядя неожиданно. В следующие выходные сходим куда-нибудь, я тебе компенсирую.
Надя молча пошла на кухню.
Через час стол был накрыт. Курица с картошкой, салат из того, что нашлось, колбаса, сыр, огурцы. Дядя Коля сидел во главе и командовал:
— Горчицу давай! И масло, я хлеб с маслом люблю!
Надя подавала, убирала, наливала. Валентина Степановна лежала на диване, но периодически подавала голос:
— Коля, добавки? Надя, положи ему ещё курицы!
— А что, Илюха, хорошо устроился! — дядя Коля опять хлопнул племянника по плечу. — Жена готовит, убирает — красота! Вот это семейная жизнь! А моя Зинка, бывало, посуду неделю в раковине держит.
Надя унесла грязные тарелки на кухню.
— Хозяюшка! — тут же донеслось из комнаты. — А на сладкое чего? Чай будем!
На сладкое был только мёд и пряники. Надя поставила на стол.
— Не густо, — разочарованно протянул дядя Коля. — Валька, помнишь, как мамка пекла? Вот это пироги были. А тут — магазинные какие-то.
Надя налила чай и ушла мыть посуду.
К пяти часам спина гудела, руки красные от горячей воды. А из комнаты всё доносился хохот — свекровь смеялась громко и заливисто. Странно для больной женщины.
Надя вышла из кухни — взять полотенце из шкафа в коридоре. Дверь в комнату была приоткрыта.
— Ну вот, нормально сидим! — голос Валентины Степановны был совсем не похож на тот слабый, больной. — А то Илюха отбился совсем, всё со своей цацей носится. В кино собрались, в ресторан! Восьмое марта — надо жену поздравлять! А мать побоку!
— Молодёжь нынче такая, — поддакнул дядя Коля. — Своё урвать, а на родителей плевать.
— Вот я и решила — пусть знает своё место. Сегодня мы гуляем! А она пусть у плиты постоит. Я всю жизнь так простояла, и ничего, никто меня в рестораны не водил.
— Правильно, Валька! А сердце как, отпустило?
— Да какое сердце, Коля! Я здоровее вас всех! Просто знаю, на какие кнопки нажимать. Илюха мягкий, как пластилин. Скажу — болею, сразу прибежит. А невестка пусть попрыгает.
Надя стояла в коридоре. Руки тряслись. Восемь лет. Восемь лет эти внезапные болезни, эти звонки, эти испорченные праздники. Всё — спектакль.
Она тихо прошла в спальню. Переоделась в то самое платье, которое надевала утром. Причесалась. Подкрасила губы.
— Надя? Ты куда? — Илья заглянул в дверь.
— В ресторан.
— Какой ресторан? А как же...
— Твоя мама здорова. Я только что слышала, как она хвасталась дяде Коле — разыграла приступ, чтобы испортить нам праздник.
Илья открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ты не так поняла.
— Цитирую: «Пусть знает своё место, сегодня мы гуляем». Это про меня.
— Надь, мама иногда говорит лишнее, но не со зла...
— Не со зла? Восемь лет, Илья. Восемь лет она притворяется больной каждый раз, когда мы куда-то собираемся. И ты каждый раз бежишь к ней.
— Она моя мать!
— А я твоя жена. Сегодня мой праздник. И я шесть часов была официанткой для твоего дяди, который даже имя моё не спросил.
Из комнаты донеслось:
— Илюха! Чего там жена? Пусть ещё чаю принесёт!
— Сама нальёт, — сказала Надя, застёгивая пальто. — Она здоровее нас всех.
В коридоре Валентина Степановна уже сидела на диване — прямая спина, румянец на щеках.
— Куда намылилась?
— В ресторан. Праздновать.
— А мы как же? Коле чаю надо, посуда грязная.
— Справитесь. Вы же здоровая женщина.
Свекровь побледнела.
— Это что за тон? Илья, ты слышишь?
— Мам, она говорит, что ты...
— Что я? Что не болею? Да я чуть концы не отдала! А она праздников требует!
Надя вызвала такси. Три минуты.
— Илья, ты со мной или остаёшься?
Он смотрел на мать, на жену, снова на мать. Валентина Степановна схватилась за сердце:
— Сынок, мне опять плохо! Она меня довела!
— Надь, ну как же так, — Илья шагнул к матери. — Перед дядей Колей неудобно. Потерпи немного.
Надя надела сапоги. Взяла сумку.
— Я в «Палермо».
— Совсем обнаглела! — закричала свекровь, про сердце уже не вспоминая. — Бросаешь мужа, свекровь, гостя! Кто тебя там ждёт?
— Никто. И это прекрасно.
Дверь закрылась мягко.
В «Палермо» было тихо. Большинство женщин праздновали дома. Надя заказала стейк, бокал вина, тирамису. Официант принёс комплимент от заведения — капкейк с кремовым цветком.
— С праздником.
— Спасибо.
Телефон звонил каждые пятнадцать минут. Илья. Надя сбрасывала. Пришла СМС: «Надь, приезжай. Мама расстроилась». Надя выключила звук.
За соседним столом мужчина дарил жене букет. У входа девчонки фотографировались с шариками. Бармен смешивал что-то слоями.
Восемь лет, думала Надя. Восемь лет я старалась быть хорошей. Терпела, улыбалась, готовила. А меня просто использовали. Свекровь — чтобы показать власть. Илья — потому что так проще.
Она допила вино и попросила счёт.
Домой вернулась около десяти. В квартире тихо. На кухне — гора посуды. Диван пустой, плед скомкан.
Илья сидел на кухне, смотрел в телефон.
— Я маму отвёз. Дядя Коля на вокзал уехал.
— Хорошо.
— Мама обижена. Говорит, ты её унизила при брате.
Надя начала составлять тарелки в раковину.
— Скажи что-нибудь, Надь.
— Что сказать? Что твоя мать восемь лет изображает приступы? Или что ты каждый раз выбираешь её?
— Она не врёт. Просто преувеличивает иногда.
— «Пусть знает своё место». Это преувеличение?
Илья молчал.
— Я слышала весь разговор. Про цацу, про место, про «здоровее всех». Она даже голос не понизила.
— И что теперь?
Надя открыла воду.
— Теперь я буду праздновать свои праздники. Без твоей мамы, без её братьев, без «потерпи». Хочешь — присоединяйся.
— Это ультиматум?
— Это факт.
Илья встал, подошёл, забрал тарелку.
— Я помою.
— Не надо.
— Надь, серьёзно. Иди отдыхай.
Она посмотрела на него. Виноватый, растерянный. Как мальчишка, которого поймали.
— Завтра поговорю с мамой. По-настоящему.
— Ты сто раз так говорил.
— В этот раз по-другому.
Надя вытерла руки и вышла. В спальне сняла платье, повесила в шкаф. Легла.
Может, ничего не изменится. Илья поговорит, мать поплачет, пожалуется на здоровье — и всё по кругу. До следующего праздника, до следующего «мне плохо, сынок».
Из кухни доносился звон посуды.
Надя закрыла глаза. Стейк был вкусный. Вино тоже. А дальше — посмотрим.
Полотенце с жирным пятном так и осталось лежать на стуле в коридоре. Она его завтра постирает. Или не завтра. Или вообще выбросит — вместе со старым фартуком, который восемь лет висел на кухне.