Людмила Петровна домывала пол в третьей комнате, когда тряпка зацепилась за порожек и расплескала ведро. Грязная вода растеклась по коридору, и она опустилась на корточки, вытирая лужу, а в голове стучало одно: зачем ей столько комнат. Одна — спальня. Вторая — бывшая детская, где до сих пор стоял Серёжкин стеллаж с книжками, которые он так и не забрал. Третья — так называемый «зал», куда Людмила заходила в основном пыль протереть.
Муж умер четыре года назад, тихо и быстро, как будто извинялся за неудобство. Серёжа, единственный сын, жил с женой Кристиной и дочкой Варей в съёмной двушке на другом конце города. Людмила старалась лишний раз не звонить — невестка не любила, когда свекровь «контролирует». Хотя какой контроль — просто спросить, как Варенька.
— Мам, мы заедем в субботу, — позвонил сын среди недели. — Кристина хочет что-то обсудить. Ну, семейное.
— Что-то случилось? — сразу напряглась Людмила Петровна.
— Да нет, мам, нормально всё. Просто разговор есть.
Субботу Людмила ждала с тревогой. Приготовила мясо по-французски, нарезала овощей, купила Варе сок с трубочкой, который та любила. Потом переоделась три раза, остановилась на простом домашнем платье и обругала себя за суетливость. Подумаешь, сын с семьёй едет, не комиссия из министерства.
Серёжа с Кристиной приехали около двух. Варя сразу убежала в бывшую детскую — там у бабушки были спрятаны раскраски и фломастеры. Кристина привычно окинула квартиру цепким взглядом и села на кухне.
— Людмила Петровна, мы тут с Серёжей думали, — начала невестка, и по этому «думали» Людмила поняла, что думала одна Кристина, а сын кивал. — У вас огромная квартира, а вы тут одна. Мы снимаем жильё и платим тридцать тысяч каждый месяц.
— Я знаю, — кивнула Людмила Петровна.
— Так вот, если вашу трёшку разменять, всем будет лучше. Вам однушку, а нам на вырученную разницу можно добавить и купить нормальную двушку. Или даже трёшку, если в районе попроще.
Людмила посмотрела на сына. Тот сидел, как школьник, вызванный к доске, и крутил в руках салфетку.
— Серёж, а ты что скажешь?
— Мам, ну Кристина правильно говорит, — он наконец поднял глаза. — Тебе одной тут много, а Варька растёт, ей комната нужна. Мы же не чужое просим.
«Не чужое просим» — прозвучало так, будто трёшка уже наполовину их. Людмила промолчала. Сорок лет она прожила в этой квартире. Сюда привезла Серёжку из роддома, здесь Коля, покойный муж, собирал шкаф-купе три выходных подряд и гордился, будто египетскую пирамиду построил. Здесь на кухне Людмила рыдала, когда осталась одна, и здесь же учила себя жить дальше.
— Мне нужно подумать, — сказала она.
— Конечно, мы не торопим, — ответила Кристина таким тоном, каким торопят.
Людмила думала неделю. Ходила по квартире, смотрела на стены, трогала обои в коридоре — они были ещё из того ремонта, когда Коля был жив. Коля тогда пытался отговорить от розового цвета, но она настояла, и потом оба привыкли. Сын позвонил через три дня.
— Мам, ну ты как?
— Думаю.
— Кристина сказала, что в нашем районе двушка с хорошим ремонтом стоит шесть с половиной. Если твою продать за двенадцать, на однушку тебе уйдёт четыре, может четыре с половиной. Останется разница, и нам как раз хватит, чтобы взять нормальное жильё. Без ипотеки, мам.
Людмила слышала эти цифры и понимала, что логика в них есть. Голая, бесстыжая арифметика, против которой не попрёшь.
— А мне-то что от этого? — спросила она и сама себя застеснялась вопроса.
— Ну как что, мам. Тебе однушку хорошую, тёплую, может даже ближе к нам. Будешь Варьку видеть чаще. И коммуналка меньше, тебе ведь пенсия не резиновая.
Про пенсию было обидно, но справедливо. Коммуналка за трёшку съедала ощутимый кусок, и каждый раз в январе Людмила с тоской смотрела на платёжки. Серёжа, к его чести, подкидывал иногда, но нерегулярно и всегда с виноватым видом, будто одалживал у неё, а не наоборот.
— Хорошо, — сказала она на восьмой день. — Давайте попробуем.
Кристина перезвонила через двадцать минут.
Дальше всё понеслось так, что Людмила не успевала переставлять ноги. Кристина нашла риелтора — свою знакомую Лену, энергичную даму с короткой стрижкой, которая говорила «мы решим» на каждый вопрос, включая те, на которые отвечать не собиралась.
— Людмила Петровна, вашу квартиру мы выставим за двенадцать миллионов, рынок сейчас хороший, спрос есть, — тарахтела Лена, щёлкая ногтями по телефону. — Вам подберём уютную однушку, и Серёжа с Кристиночкой тоже не останутся без крыши.
«Кристиночка» — Людмила отметила это про себя. Значит, приятельницы. Значит, Лена будет стараться для невестки, а не для неё.
— А если я передумаю? — осторожно спросила Людмила Петровна.
— Передумать можно всегда, — легко ответила Лена, и эта лёгкость показалась Людмиле ненадёжной.
Квартиру начали показывать покупателям. Людмила убирала перед каждым просмотром так, что на полу можно было оперу ставить. Приходили разные люди: семейная пара с тремя детьми, женщина в шубе с маленькой собачкой, мужчина, который двадцать минут простукивал стены и ушёл без объяснений.
— Есть покупатель, — объявила Лена через две недели. — Одиннадцать восемьсот. Больше не даст, но он реальный, с деньгами, без ипотеки.
— Мы же за двенадцать выставляли, — напомнила Людмила Петровна.
— Рынок есть рынок, — развела руками Лена.
Людмила посмотрела на Кристину, та смотрела на Серёжу, Серёжа смотрел в пол.
— Соглашайтесь, Людмила Петровна, — мягко сказала Кристина. — Двести тысяч разницы погоды не сделают, а покупатель может уйти.
Людмила согласилась. Двести тысяч, значит, погоды не делают. Ей бы на эти двести тысяч полгода коммуналку закрыть.
Параллельно искали жильё. Кристина с Леной ездили по квартирам каждые выходные, а Людмилу брали через раз. «Вам не нужно столько мотаться, отдыхайте», — говорила невестка, и Людмила послушно оставалась дома. Потом ей показывали фотографии на телефоне: кухня, санузел, вид из подъезда.
Себе Кристина с Серёжей нашли двушку быстро — в новостройке, с чистовой отделкой, рядом с хорошей школой для Вари. Выглядело всё замечательно, и стоило шесть миллионов восемьсот. Людмила подсчитала: одиннадцать восемьсот минус шесть восемьсот — оставалось пять миллионов.
— А мне? — спросила она.
— Мы смотрим, — уклончиво ответила Кристина. — Есть варианты за четыре — четыре триста, нормальные однушки. Разницу мы вам, конечно, отдадим.
Какую разницу — несколько сотен тысяч? Людмила Петровна кивала и ждала. Потом Лена показала ей три квартиры за один день, и после третьей Людмила села на лавочку у подъезда и долго сидела.
Первая — на первом этаже, с окнами во двор, где мусорные баки стояли так близко, что, казалось, тоже хотели заселиться. Вторая — на девятом, но без лифта, и Людмила, поднявшись, минут пять не могла отдышаться. Третья — с хорошим ремонтом, но кухня была такая, что можно стоять одновременно у плиты и холодильника, не сходя с места.
— Ну, за четыре — четыре триста чудес не бывает, — заключила Лена. — Может, чуть добавить?
— Откуда добавить? — спросила Людмила Петровна.
— Ну, у вас же на книжке что-то есть наверняка.
На книжке у Людмилы лежали сто семьдесят тысяч, отложенные на похороны. Она считала это неприкосновенным запасом, потому что не хотела, чтобы сын потом бегал и занимал.
Кристина приехала одна, без Серёжи, сказала, что просто заглянула.
— Людмила Петровна, я нашла вариант, мне кажется, он вам подойдёт.
Поехали смотреть. Однушка на третьем этаже, панельный дом, район не центральный, но и не край города. Квартира была маленькая, но чистая, после какого-то косметического ремонта. Обои бежевые, линолеум на кухне новый, батареи тёплые.
— Четыре пятьсот, — сказала Кристина.
— Это уже не четыре триста, — заметила Людмила.
— Зато тут нормально. Те, за четыре, вы сами видели. А здесь можно жить.
Людмила ходила по маленькой комнате, где едва помещались бы диван и шкаф, стояла в коридоре, который коридором-то назвать было сложно — так, проход между дверьми. Вспомнила свой коридор, широкий, с тем самым шкафом-купе, который Коля собирал. Шкаф, кстати, оставался в трёшке — в однушку он физически не влезал.
— Ладно, берём, — сказала Людмила, и что-то внутри у неё не то чтобы оборвалось, а затихло, как мотор, который долго работал и наконец заглох.
Сделку оформляли быстро. Лена суетилась, подсовывала бумаги, Людмила подписывала. Серёжа присутствовал на каждой встрече, но говорил мало, в основном кивал и поддакивал Кристине. Людмила ловила себя на мысли, что не может вспомнить, когда сын последний раз принял самостоятельное решение.
Деньги прошли через банковскую ячейку, всё по правилам. Шесть миллионов восемьсот — Серёже с Кристиной на двушку. Четыре пятьсот — Людмиле на однушку. Оставалось пятьсот тысяч.
— Это ваши, — Кристина протянула свекрови конверт, как будто чаевые оставляла.
— Двести? — Людмила Петровна пересчитала купюры. — Тут двести. Должно быть пятьсот.
— А комиссия? — Кристина посмотрела на неё с удивлением. — Лена работала три месяца, ей полагается процент. Триста тысяч. Стандартная ставка.
Людмила открыла рот и закрыла. Триста тысяч за то, что Лена покатала её по трём квартирам, в которых жить невозможно, и пила чай на кухне. Причём Лена — подруга Кристины. Причём двушку для себя они нашли сами.
— Серёж, — обратилась она к сыну.
— Мам, ну это же нормально. Риелтор работал, — не поднимая глаз, ответил он.
Людмила взяла конверт.
Переезд — это такая штука, которая показывает, сколько всего ненужного ты тащил по жизни. Людмила собирала вещи неделю. Половину пришлось отдать — в однушку не влезало. Шкаф-купе оставила покупателю, потому что разобрать его без повреждений было нереально, а платить за разборку и перевозку — дорого.
Книжный стеллаж Серёжи она позвонила сыну забрать. Он приехал, посмотрел на него и сказал, что в новую квартиру тоже не поместится.
— Ну выброси тогда, — сказал он. — Там всё равно ничего ценного.
Людмила не выбросила. Раздала книги соседям, а стеллаж отдала дворничке тёте Зине, которая обрадовалась так, будто ей автомобиль подарили.
Последний вечер в трёшке Людмила провела на кухне. Пустая квартира звучала иначе — каждый шаг отдавался как в спортзале. Розовые обои в коридоре кое-где отклеились, и под ними виднелся слой зелёной краски — это ещё родители Коли делали ремонт, до них.
Утром приехали грузчики, закидали вещи в «Газель» и повезли через весь город. Людмила ехала следом на такси и думала, что сорок лет жизни уместились в одну машину.
Однушка встретила тишиной и запахом чужого ремонта. Людмила расставила мебель, повесила занавески, разложила вещи. К вечеру вроде стало похоже на жильё. Диван стоял у стены, над ним — фотография: она с Колей и маленьким Серёжей на море. Девяносто третий год, ему четыре, в руках пластмассовая лопатка, счастливый до невозможности.
Первую неделю Людмила привыкала. Магазин — в двух остановках, поликлиника — в трёх. Соседи попались тихие, через стенку кто-то иногда играл на гитаре, но негромко и недолго. Район был нормальный, зелёный, только добираться до работы стало на сорок минут дольше.
Серёжа позвонил один раз — спросил, как устроилась.
— Нормально, — ответила Людмила.
— Ну вот и отлично. Мы тут тоже обживаемся. Варька в восторге, у неё своя комната, представляешь.
— Представляю, — сказала Людмила и не стала говорить, что у Вареньки комната была бы и так, если бы они переехали к ней, но этот вариант Кристина отмела сразу: «Жить с родителями — это прошлый век».
Проблемы начались через месяц. Сначала потекла труба под раковиной. Людмила вызвала сантехника, тот покрутил головой и сказал, что разводка старая и менять надо всё.
— Это сколько? — спросила Людмила.
— Тысяч двадцать пять, если по минимуму.
Потом выяснилось, что проводка в квартире алюминиевая, и электрик, которого Людмила пригласила поставить дополнительную розетку, посмотрел на неё с жалостью.
— Хозяйка, вы тут аккуратнее. Удлинителями не увлекайтесь, проводка на ладан дышит.
А потом в ноябре стало ясно, что батареи греют совсем не так, как показалось при просмотре в сентябре. В октябре ещё терпимо, а в ноябре Людмила ходила по квартире в двух кофтах и шерстяных носках.
Она позвонила в управляющую компанию. Ей объяснили, что дом старый, система отопления работает как может, и если ей холодно, можно купить обогреватель.
— На обогреватель электричества не хватит, у меня проводка алюминиевая, — мрачно ответила Людмила.
— Тогда утепляйтесь, — посоветовали ей.
Людмила утеплялась. Двести тысяч из конверта ушли на сантехника, пару мелких починок и продукты. Пенсия плюс зарплата библиотекаря покрывали коммуналку и еду, но на ремонт не оставалось ничего.
Перед Новым годом Серёжа приехал один, без Кристины и Вари.
— Мам, мне разговор нужен, — он сел на кухне и некоторое время молчал.
— Говори, — Людмила почувствовала знакомую тревогу.
— Мы с Кристиной ремонт начали. Ну, двушка-то с отделкой, но Кристине хочется переделать кухню и санузел. И обои другие.
— И?
— Не хватает. Мы рассчитывали, что уложимся в пятьсот, а там выходит под миллион. Плитка, сантехника, кухонный гарнитур.
— Серёж, у меня нет денег, — тихо сказала Людмила.
— Мам, я не прошу. Просто хотел сказать, — он помолчал. — Кристина говорит, может, ты те деньги, что на книжке, дашь в долг. Мы вернём, когда я премию получу.
Людмила Петровна смотрела на сына и видела того четырёхлетнего мальчика с лопаткой. Куда он делся. Когда у него пропал собственный голос и появился голос Кристины.
— Те деньги на мои похороны отложены, — сказала она.
— Мам, ну что ты прямо так, зачем про похороны, — поморщился Серёжа.
— Затем, что мне шестьдесят три года, я живу одна в квартире с дохлой проводкой и текущими трубами. Если со мной что-то случится, я не хочу, чтобы ты бегал по знакомым и занимал на мой гроб.
— Не случится ничего с тобой, — уверенно сказал сын, как будто имел на это какие-то гарантии.
Людмила не дала денег. Серёжа уехал расстроенный. Позвонил вечером, извинился, сказал, что это была глупая идея и Кристина больше не будет просить. Людмила ответила, что ничего страшного, и повесила трубку.
В феврале она встретила бывшую соседку по площадке, Наталью Ивановну. Та жила этажом ниже в старом доме, и они тридцать лет здоровались у лифта. Наталья работала бухгалтером на пенсии, числа видела насквозь, как рентген.
— Людочка, а правда, что ты квартиру продала? — Наталья Ивановна схватила её за руку прямо у входа в поликлинику. — Мне Зинаида рассказала, которая дворничиха.
— Правда, — кивнула Людмила.
— И за сколько, если не секрет?
— За одиннадцать восемьсот.
Наталья Ивановна несколько секунд молча смотрела на неё.
— Людочка, ты серьёзно? Ваш дом кирпичный, с высокими потолками, метро в пяти минутах. Там однушки за семь уходят. Трёшка в вашем доме — это тринадцать минимум. А если подождать весну и правильно подать — и четырнадцать можно было взять.
У Людмилы в ушах зашумело.
— Тринадцать? — переспросила она.
— Людочка, я тебе как бухгалтер говорю: кто-то на твоей квартире хорошо сэкономил. А ты кому продавала? Кто риелтор был?
Людмила рассказала. Наталья Ивановна послушала, покивала и сказала:
— Ясно. Подруга невестки, значит. Классическая схема: комиссию берут с продавца, покупателю скидку дают за быстрый выход, а риелтор получает и с той, и с другой стороны. Ты хоть договор с ней читала?
Людмила читала. Но что она там могла увидеть, если всю жизнь работала в библиотеке и в финансовых бумагах разбиралась примерно так же, как кошка в геометрии.
— Получается, меня обманули? — спросила она.
— Я не говорю «обманули». Я говорю — ты продешевила минимум на миллион. А может, и на полтора. Куда эта разница ушла — вопрос интересный, но ответ на него ты, наверное, и сама уже поняла.
Людмила ехала домой в автобусе и пересчитывала в голове. Если бы продали за тринадцать, ей на однушку хватило бы с запасом, и после всех расчётов осталось бы не двести тысяч, а больше миллиона. На этот миллион она бы и трубы сменила, и проводку, и обогреватель купила, и ещё бы осталось. А вместо этого миллион растворился — часть осела у риелтора, часть сгорела в заниженной цене, часть растаяла в «стандартной ставке».
Она не спала ночь. Не потому что злилась — злость пришла позже. А потому что не могла понять: это Кристина специально всё подстроила или просто так вышло? Невестка ведь не дура, она в банке работает, деньги считать умеет. Риелтора своего привела, цену сама согласовала, квартиру себе выбрала первой, а свекрови — что осталось.
Или всё-таки совпадение. Может, Лена действительно честно работала, и цена была рыночная, и Наталья Ивановна преувеличивает, потому что бухгалтеры всегда считают, что всё стоит дороже, чем продали.
Людмила мучилась неделю, потом не выдержала и позвонила сыну.
— Серёж, я тут с Натальей Ивановной разговаривала. Помнишь, соседка наша была. Она говорит, квартира стоила минимум тринадцать.
Тишина в трубке.
— Мам, она-то откуда знает.
— Она бухгалтер, Серёж. И она знает наш дом. Ты можешь сам на любом сайте посмотреть, почём сейчас трёшки в нашем доме продают.
— Мам, ну что ты сейчас начинаешь. Продали и продали, уже ничего не изменишь. Лена профессионал, она на рынке десять лет работает.
— Профессионал, который продал мою квартиру на миллион дешевле и забрал себе триста тысяч. Хорош профессионал.
— Ты преувеличиваешь. Задним умом мы все крепки.
— А Кристина, значит, передним? — не сдержалась Людмила.
— Не начинай, мам, — голос сына стал жёстким. — Кристина тебе добра хочет. Ты в трёшке одна маялась, а теперь у тебя компактная квартира, коммуналка маленькая, живи и радуйся.
— Радуюсь, — ответила Людмила. — Особенно когда в двух кофтах сплю, потому что батареи еле тёплые.
Серёжа повесил трубку. Перезвонил через час, извинился. Сказал, что привезёт обогреватель.
— Масляный, хороший, у нас лишний остался после переезда.
Лишний после переезда — значит, старый, который им самим не нужен. Людмила поблагодарила.
Обогреватель Серёжа привёз. Большой, тяжёлый, исцарапанный. Включил в розетку — розетка заискрила.
— Мам, тебе тут проводку менять надо, — озабоченно сказал он.
— Да, мне электрик говорил.
— Это дорого?
— Около пятидесяти тысяч, если всю квартиру. Но я пока не тяну.
Серёжа потоптался, посмотрел по сторонам. Маленькая комната, маленькая кухня, узкий коридор. Людмила видела, как он сравнивает это со своей новой двушкой — просторной, светлой, с новыми обоями, которые Кристина выбрала по каталогу.
— Мам, ты прости, — сказал он вдруг. — Я чувствую, что мы тебя как-то... ну, в общем.
— Поставили перед фактом? — подсказала Людмила.
— Нет, просто, может, нужно было внимательнее всё проверить. Цены там, риелтора другого взять, не Ленку.
Людмила села рядом с сыном на диван — тот самый диван, который помнил ещё их трёшку и Колины вечера перед телевизором.
— Серёж, я не обвиняю Кристину. Может, она и правда не знала, что квартира дороже стоила. Может, Лена ей тоже наврала. Но знаешь, что меня больше всего расстраивает? Не деньги.
— А что?
— Что мне никто не сказал: «Людмила Петровна, а вы уверены? Подумайте ещё. Не спешите». Все торопили. Кристина торопила, Лена торопила, ты кивал.
Серёжа молчал. Людмила продолжила:
— Я бы и сама додумалась к оценщику обратиться, если бы не спешка. Но мне каждый день звонили: покупатель ждёт, покупатель уйдёт, таких цен завтра не будет. И я побежала.
— Мам...
— Я библиотекарь на пенсии в однушке с алюминиевой проводкой. Ну какой из меня переговорщик.
Серёжа уехал подавленный. Людмила включила обогреватель через удлинитель, как электрик не велел, и сидела в тепле.
Весной стало легче. Отопление выключили, но к тому моменту и на улице потеплело. Людмила обжилась, познакомилась с соседкой по площадке, пожилой учительницей Тамарой Георгиевной, которая варила ей компот из сухофруктов без спросу и приносила в банке, говоря: «У меня руки чешутся готовить, а не для кого».
На работе Людмилу неожиданно повысили — сделали старшим библиотекарем с прибавкой в шесть тысяч. Мелочь, но приятно. Денег стало хватать чуть свободнее, она даже отложила немного на проводку.
Серёжа стал звонить чаще, приезжал иногда с Варей, которая у бабушки чувствовала себя как в гостях, а не как дома — присаживалась на краешек дивана, просила разрешения взять раскраску. Людмила каждый раз говорила «ты у бабушки, бери что хочешь», но девочка всё равно спрашивала. Воспитание Кристины.
А потом случилось то, чего Людмила не ждала.
— Людмила Петровна, вы это видели? — Тамара Георгиевна позвонила рано утром, часов в семь.
— Что видела?
— В интернете объявление. Ваша бывшая квартира продаётся.
— Какая моя бывшая?
— Трёшка, в вашем доме. Я адрес помню, вы мне рассказывали. Вот, смотрите.
Тамара Георгиевна прислала ссылку. Людмила открыла и долго смотрела в экран телефона. Её бывшая квартира — те самые три комнаты, тот самый коридор с розовыми обоями, только теперь заклеенный чем-то серым. Цена — четырнадцать миллионов двести тысяч.
Покупатель, который «реальный, с деньгами, без ипотеки», оказался перекупщиком. Купил за одиннадцать восемьсот, сделал косметический ремонт тысяч на четыреста и выставил за четырнадцать двести. Чистая прибыль — два миллиона. И Людмила не сомневалась, что Лена-риелтор знала об этом с самого начала, потому что такие «покупатели» не находятся сами — их приводят свои люди.
Людмила закрыла телефон и долго сидела. Нет, она не плакала. Что толку плакать — обратно не отмотаешь. Позвонить сыну и сказать? А смысл? Он опять скажет «ну мам, что теперь», а Кристина скажет «рынок есть рынок». Жаловаться некому, да и не привыкла.
Она вышла на балкон — крошечный, на одного человека, не то что их старый, где помещались два стула и Колин раскладной столик. Внизу ходили люди, дети шли в школу, женщина в синем берете тащила тележку из магазина. Нормальная жизнь, обычная. Людмила Петровна тоже вроде нормально жила, и квартира у неё теперь была, и здоровье пока не подводило, и Варенька звонила по воскресеньям, говорила «бабуль, привет».
Только вот это «горько пожалела» — оно никуда не девалось. Сидело внутри тихо, как кот, который забрался в шкаф и не мяукает, но ты знаешь, что он там. Горечь была не от потери денег, хотя и от денег тоже. А от того, что она, взрослая женщина, прожившая жизнь, позволила себя провести. Не враги, не мошенники — родной сын и его жена. Они, может, и не хотели плохого. Но им было удобно, чтобы свекровь не задавала вопросов, и она не задавала.
В мае Серёжа позвонил и сказал, что Варя через год идёт в школу, и Кристина хочет попросить Людмилу забирать внучку после уроков, потому что школа как раз рядом с её новой квартирой.
— Мам, ты ведь не откажешь? — спросил он таким голосом, каким просил раньше.
Людмила подумала. Представила, как Варя бежит к ней после школы, снимает рюкзак, садится за маленький кухонный стол и ест тот самый компот с сухофруктами, который варит Тамара Георгиевна.
— Не откажу, — сказала она. — Только ты мне обогреватель нормальный купи к зиме. Новый, не свой списанный.
— Куплю, мам, — пообещал Серёжа. — Самый лучший.
Людмила положила трубку. «Самый лучший». Так и Коля говорил, когда шкаф собирал: «Будет самый лучший шкаф в городе». И ведь собрал. Криво, с зазором в верхней дверце, но стоял сорок лет. А квартиры, в которой он стоял, уже нет. Вернее, она есть, но в ней теперь серые обои и чужие люди, готовые заплатить четырнадцать миллионов.
Людмила Петровна поставила чайник и достала чашку — одну, свою.