Предыдущая часть:
Впрочем, Нина, при всём своём добросердечии, не была благотворительницей. Ей позарез нужны были рабочие руки, и она совершенно недвусмысленно дала понять, что рассчитывает на Варвару и Дмитрия именно в этом качестве. Какие работники нужны на ферме? Уж точно не художник и не юрист. Дмитрию досталась участь скотника: с раннего утра до позднего вечера убирать навоз, таскать тяжёлые мешки с комбикормом, раздавать корма мычащему стаду. Варвару Нина сначала попробовала поставить на дойку, но быстро поняла, что толку не будет. На неловкость и быструю утомляемость можно было бы закрыть глаза — не курорт, привыкнет. Но Варвара панически, до дрожи в коленях, боялась коров, и животные это чувствовали, начиная нервничать и брыкаться. Пришлось переквалифицировать её в телятницы. С телятами оказалось проще: они хоть и бодались порой, но были маленькими, безрогими и не такими пугающе огромными. Варвара быстро поняла, что они совсем не страшные, даже симпатичные, с любопытными влажными носами. Работа тоже выматывала до предела, но хотя бы не вызывала животного ужаса. Постепенно Варвара втянулась, привыкла к физической нагрузке, к запаху навоза и сена. Не сказать, что труд перестал её выматывать, но чувствовать себя после смены умирающей она перестала.
Куда тяжелее физического труда оказалась атмосфера, царившая в Калиновке, и отношение местных жителей. Здесь не читали книг, телевизор смотрели лишь для того, чтобы погрузиться в примитивные сериалы и пошлые ток-шоу, обсуждая потом перипетии чужих, высосанных из пальца страстей. Свою неприязнь к московским «выскочкам» калиновцы не скрывали, скорее даже выпячивали, словно боясь показаться слишком мягкими. Варвара с Дмитрием отвечали им взаимностью: слишком уж примитивными, грубыми и вечно пьяными выглядели эти люди, озлобленные на весь белый свет за свои неудачи. Даже Нина, некогда блестящая студентка, растеряла здесь все свои столичные замашки, превратившись в обычную деревенскую бабу: грубоватую, не интересующуюся ничем, кроме хозяйства и цен на молоко, не чуждую опрокинуть рюмку-другую в конце тяжёлого дня. Единственное, что отличало её от других, — искренняя, идущая от сердца доброта и удивительная терпимость к чужакам. Варваре остро, невыносимо, не хватало красоты, интеллектуальных бесед, всего того, что составляло раньше её жизнь. Но собственное состояние беспокоило её меньше всего. Куда сильнее она переживала за Дмитрия. Муж словно потух, превратился в тень самого себя. Он механически, с каменным лицом, выполнял свою работу, не жаловался, не реагировал на дурацкие подколы и — что было особенно страшно — ни разу за все месяцы, проведённые в Калиновке, не прикоснулся ни к кисти, ни даже к огрызку карандаша. Варвара хорошо знала его и понимала причину. Дмитрий считал себя виноватым в том, что её репутация разрушена, что они влачат жалкое существование, что она вынуждена заниматься тяжёлым, грязным трудом, лишена всего, к чему привыкла с детства. Он обещал ей вернуть прежнюю жизнь, но не видел ни малейшей возможности исполнить это обещание. А привыкший держать слово, Дмитрий мучился от собственного бессилия, которое с каждым днём становилось всё невыносимее. Это чувство, смешанное с отчаянием и презрением к себе, толкнуло его к бутылке. Он не спился, нет, но почти постоянно находился в лёгком, едва заметном подпитии — того, прежнего Дмитрия, который мог выпить в компании, но никогда не пил тайком, в одиночку, регулярно и без всякого повода, больше не существовало.
Варвара тоже чувствовала себя в тупике, хотя и иначе. Она не винила мужа, не пила, но тоже не видела выхода. Она не понимала, как можно начать зарабатывать больше, как уставать меньше, как вернуться к нормальной жизни. И самое главное — как помочь Дмитрию снова стать собой, вернуть его к творчеству, без которого он был не он, а лишь усталая, сломленная оболочка.
Однажды вечером, когда за окнами уже сгустились ранние осенние сумерки, в дверь их избы постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина в рясе — деревенский священник. Варвара равнодушно поздоровалась: ни она, ни Дмитрий не были верующими, хотя Дмитрий, реставрируя иконы, относился к ним как к произведениям искусства, не более. Но священник ничего плохого им не сделал, и Варвара, открыв дверь, решила хотя бы узнать, что ему нужно.
— Учтите сразу, отец, в спасении наших душ мы не нуждаемся, — сухо предупредила она, скрестив руки на груди и преграждая вход.
— Я и не за этим, — священник, немолодой уже мужчина с усталым, испещрённым морщинами лицом, виновато улыбнулся и переступил с ноги на ногу. — Мне, как священнику, следовало бы, наверное, начать с чего-то другого, но боюсь, мы тогда сразу поссоримся, а мне бы этого очень не хотелось. Я пришёл к Дмитрию... э-э-э... по делу, скажем так, церковному, но не по вопросам веры. Мне нужен его профессиональный совет как реставратора. Если вы понимаете, о чём я.
Варвара удивлённо подняла брови, но посторонилась, впуская гостя в тёмные сени. Дмитрий, сидевший за столом в горнице с неизменной кружкой в руке, даже не пошевелился, когда они вошли. Пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его хотя бы выслушать священника. Варвара знала, как подобрать нужные слова, и на этот раз ей это удалось. Она надеялась не столько помочь местному батюшке, сколько расшевелить мужа, вытащить его из чёрной тоски. Вдруг это отвлечёт его от мрачных мыслей?
Священник представился отцом Алексеем, но Дмитрий, привыкший к светскому общению, тут же попросил назвать отчество.
— Алексей Петрович, — охотно ответил тот, присаживаясь на табурет у двери. — Дело у меня, Дмитрий, вот какое. Церковь наша, калиновская, старая. Ещё при царевне Софье местный боярин поставил, потом, в восемнадцатом веке, перестраивали, достраивали. И сохранилась там настенная роспись в двух приделах и на простенках барабана главного купола. Насколько я понимаю, это настоящие фрески, писанные по сырой штукатурке. Но беда в том, что последние годы они стали портиться: краска местами осыпается, цвета поблёкли, пошли какие-то высолы.
— И что, в тридцатые годы церковь не закрывали? Под склад или клуб не использовали? — с плохо скрываемым сарказмом поинтересовался Дмитрий, даже не взглянув на гостя. — Обычно в таких случаях от фресок ничего не остаётся.
— Нет, что вы! — оживился Алексей Петрович, подаваясь вперёд. — Как раз в советское время там библиотека была, и за фресками следили, содержали в идеальном порядке. Даже, говорят, какой-то учёный из области приезжал, описывал их. А вот сейчас... Видно, не умеем мы за ними ухаживать как следует. Нет у нас такого умения. А терять такую красоту до слёз жалко. Фрески-то старинные, очень красивые, я вам скажу.
— А ваше церковное начальство? — Дмитрий покачал головой и наконец повернулся к священнику. — Неужели им не интересно? Должны же быть какие-то программы по сохранению наследия.
Алексей Петрович досадливо махнул рукой, и его лицо приняло почти мирское, бытовое выражение:
— Во-первых, начальство, оно везде начальство: прижимистое, бумажками больше интересуется, отчётностью. А во-вторых, ему дела веры, паства, прости господи, важнее, чем сохранность каких-то там древних росписей. Оно меня скорее накажет, выговор сделает за то, что я с вами, мирскими людьми, это обсуждаю, а не о душах пекусь. Но мне, понимаете, просто красоту эту жаль, как часть истории, как труд тех, кто это создавал. Средств нанять настоящего мастера, реставратора, у прихода нет, бедные мы, еле концы с концами сводим. А тут прослышал от людей, что вы в этом деле разбираетесь, что до всего этого кошмара с Третьяковкой работали. Вот и пришёл просить: посмотрите хоть одним глазом. Может, оно и не так всё плохо, и стараться не стоит, само простоит ещё лет сто. А если действительно ценное и процесс разрушения пошёл, то мне проще будет перед начальством аргументировать, бумаги какие-то начать собирать, может, и выбьем помощь.
Дмитрий сидел с каменным, ничего не выражающим лицом, и Варвара поняла, что нужно вмешаться, пока он не отказал наотрез.
— Дима, — мягко сказала она, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Ну что тебе стоит? Человек просит просто посмотреть, оценить масштаб бедствия. Сходи, взгляни. Если там ерунда, всё не критично, так и скажешь, и отец Алексей отстанет. А вдруг и правда что-то интересное, стоящее? В любом случае, это лучше, чем сидеть тут вечерами и... ну, ты понимаешь.
Она многозначительно посмотрела на кружку. Дмитрий поднял на неё глаза, и в их глубине на мгновение мелькнуло что-то живое, похожее на проблеск прежнего интереса к миру. Потом он тяжело вздохнул, провёл ладонью по коротко стриженной голове и кивнул.
— Ладно, — глухо произнёс он. — Уговорили. Пошли смотреть ваши фрески, Алексей Петрович. Только сразу предупреждаю: ничего не обещаю. Если там нужна серьёзная реставрация, я вам не помощник. Инструмента нет, материалов нет, да и руки сейчас не тем концом вставлены.
— Господь с вами, Дмитрий! — обрадовался священник, вскакивая с табурета. — Хоть гляньте, хоть слово скажите! А там уж видно будет.
Они отправились в церковь втроём, и Варвара впервые за долгие месяцы увидела в глазах мужа не тупую обречённость, а слабый, робкий огонёк интереса.
— Ещё бы у вас тут не сыпалось, — поморщился Дмитрий, едва переступив порог церкви. — Сквозит так, словно в вентиляционной трубе стоишь.
— Я же говорю, здание древнее, — виновато развёл руками Алексей Петрович. — А я в этих делах совершенно не разбираюсь. Понятия не имею, какие условия нужны, чтобы фрески не гибли.
— Температура должна держаться более или менее постоянная, влажность стабильная, вентиляция необходима, но без сквозняков, — начал перечислять Дмитрий, но тут его взгляд упёрся в роспись на стене, и он замолчал на полуслове.
Варвара внутренне подобралась, наблюдая за мужем. Впервые за многие месяцы он стал похож на себя прежнего: сосредоточенного, увлечённого, забывшего обо всём на свете. Дмитрий медленно прошёлся вдоль стены, вглядываясь в каждый сантиметр фрески, затем, словно в трансе, рассеянно спросил, нет ли у отца Алексея случайно лупы. Услышав, что лупы нет, он лишь кивнул, будто и не ждал иного, и осторожно, кончиками пальцев, потрогал поверхность в нескольких местах.
— Имя мастера, конечно, неизвестно? — наконец произнёс он, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.
Алексей Петрович сокрушённо пожал плечами:
— Документов почти не сохранилось. Раньше не думали, что это важно. Большая часть, наверное, ещё до революции пропала.
— Но хотя бы приблизительное время создания? — уточнил Дмитрий.
— Примерно середина восемнадцатого века, — оживился священник. — Время императрицы Елизаветы Петровны.
Дмитрий выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который Варвара так давно не видела.
— Так вот, Алексей Петрович, эти фрески представляют огромный художественный интерес. Манера письма очень необычная, я бы сказал, даже вольнодумная для того времени. Вы присмотритесь: при всей каноничности сюжета одежда на фигурах лежит совершенно естественно, пропорции анатомически верные, лица живые, без той византийской вытянутости и условности, которая была принята. Похоже, мастер либо сам учился у западноевропейского живописца, либо перенял манеру у того, кто такую школу прошёл.
— А состояние? Насколько всё плохо? — осторожно спросил священник.
Дмитрий хмыкнул:
— Если по-хорошему оценивать, то в приличном обществе таких слов не говорят, а уж в храме и подавно. — Он помолчал, потом добавил уже серьёзно: — Катастрофическое, если называть вещи своими именами. Если прямо сейчас не начать серьёзную реставрацию и не наладить климат-контроль, через пару лет от фресок ничего не останется. Процесс разрушения уже пошёл, и дальше будет только быстрее.
— И кто может такую работу проделать? — с надеждой глянул на него Алексей Петрович.
— Только грамотный реставратор, — твёрдо ответил Дмитрий. — Иначе вместо восстановления получится замена действительно ценных работ дешёвыми картинками, будто из заграничных религиозных брошюрок. Тут ведь краски нужно самому составлять по старым рецептам, и штукатурка нужна специальная, а не турецкая готовая смесь. Систему климат-контроля могут посоветовать в любом музее, а установить можно обычную, как в офисах делают. Но вы сами говорите, что начальство ваше денег жалеет, да и приход бедный.
— А вы… вы сами способны выполнить такую работу? — прямо спросил священник, глядя Дмитрию в глаза. — Извините, но я кое-что слышал о вас.
— Чего ради? — Дмитрий ответил довольно грубо, но Варвара, стоявшая рядом, вмешалась мгновенно.
— Ради искусства, Дима, — сказала она твёрдо. — Ты скоро мхом порастёшь от жизни скотника, и меня это категорически не устраивает. Почему бы тебе не начать возвращаться к нашей прежней жизни именно с возвращения к твоей настоящей работе? Пока хотя бы понемногу, в свободное время. Я понимаю, что Алексей Петрович вряд ли сможет платить тебе зарплату, но уж материалы-то он как-нибудь купит. А тебе будет дело, ради которого стоит просыпаться по утрам.
Дмитрий посмотрел на жену долгим взглядом, потом перевёл его на священника и, помявшись, произнёс уже спокойнее:
— Предупреждаю сразу: материалы редкие и недешёвые. Либо вы со мной за ними в Москву поедете, либо дадите деньги под расписку и отчёт. Я сам всё куплю. Рассказать вам, что именно нужно, я не смогу — вы не знаете слишком многих нюансов, запутаетесь только.
Алексей Петрович закивал с явным облегчением:
— На материалы найдём, не сомневайтесь. А если моё начальство прослышит, что тут о ценных вещах речь идёт, может, и расщедрится.
— Тогда вы ещё вот что сделайте, — оживился Дмитрий. — Составьте справку по истории вашей церкви и фресок — ну, что знаете, что есть, я подскажу, как правильно оформить. И подайте заявку на внесение в реестр памятников, чтобы получить статус объекта культурного наследия. Это я тоже подскажу. Тогда ваше начальство будет обязано помогать, потому что организации, которые пользуются такими объектами, несут за них ответственность.
Продолжение: