Предыдущая часть:
Впрочем, наличие денег не решало всех проблем. Эпопея со следствием, судом и газетчиками не прошла для Варвары бесследно. Зеркало вместо привычной деловой женщины показывало ей осунувшуюся, худую тётеньку с нездоровым цветом лица. Она плохо спала, у неё появились слуховые галлюцинации — всё время чудился голос Дмитрия. Но Варвара убеждала себя, что это просто последствия разлуки. Не может любящей женщине быть хорошо, когда любимый далеко. Это однозначно вредно для здоровья. А вернётся Дима — и всё наладится. Осталось ведь совсем немного.
Она дождалась и приехала встречать его прямо к воротам колонии. Встреча получилась одновременно счастливой и какой-то тягостной. Моросил противный холодный дождь, серый день совсем не располагал к празднику. Варвара сразу заметила, как Дмитрий окинул её быстрым взглядом с головы до ног, и его намётанный глаз, конечно, не упустил ни её унылой осанки, ни потрёпанной одежды, ни осунувшегося лица. Она и сама отмечала перемены в нём. Из его глаз исчезла та прежняя, немного мечтательная отстранённость. Теперь он смотрел тяжело, насторожённо, словно ждал подвоха. Короткая тюремная стрижка — не налысо, но отрос только куцый ёжик — изменила его до неузнаваемости, и далеко не в лучшую сторону. Из Мориса Мустангера он превратился в булгаковского Мастера, сломленного, живущего в подвале, отвергнутого.
Но сам факт их встречи словно отрезал от них тот страшный период, что остался позади. Они взялись за руки, посмотрели друг другу в глаза, и этого было достаточно, чтобы понять: самое страшное кончилось. Самое страшное, но далеко не всё.
Дмитрий мрачнел на глазах, узнавая от Варвары невесёлые новости. Убитая комната в общаге вместо уютной квартиры, её безработица, предательство друзей и родных.
— Я на что угодно пойду, чтобы всё исправить, — пообещал он глухо, сжимая её руку.
— Да что тебе исправлять, Дима? — устало возразила Варвара. — Не ты же всё это разрушил.
— Не я разрушил, так из-за меня разрушилось, — упрямо покачал он головой. — Перед законом и обществом я за собой вины не знаю, Варя. Но перед тобой… перед тобой я виноват. И это чувство никуда не деть.
Переспорить его было невозможно. Но вскоре выяснилось, что приступить к «исправлению» не так-то просто. Дмитрия категорически отказывались брать на любую работу. Даже вагоны разгружать или улицы мести. Никому не нужен был свежеоткинувшийся зэк — именно так его теперь называли потенциальные работодатели. Для тяжёлой и грязной работы находились таджики и киргизы, безропотные и дешёвые, а на местах поприличнее о человеке с подмоченной репутацией и речи быть не могло.
Варвара изо всех сил старалась сохранять оптимизм, делала хорошую мину при плохой игре, но в глубине души понимала: их жизнь неумолимо катится в пропасть. Квартирные деньги таяли, а они были не бесконечны. Нужно было срочно что-то решать, иначе их ждала участь бомжей, выживающих на подаяние. Но ни она, ни он не представляли, с какого конца подступиться к этой проблеме. Уехать в другой регион было страшно — на пустое, совершенно незнакомое место. Да и означало бы это окончательно признать своё поражение, сдаться тем, кто их сломал. А это было страшнее безденежья. У Дмитрия родни не было, а Варварины родители жили в Москве и, судя по всему, не горели желанием восстанавливать отношения с «зэчкой», как они теперь называли собственную дочь.
И тут, когда уже казалось, что безвыходность стала их единственным спутником, судьба решила подкинуть им крошечный, но всё же подарок. В один из серых, ничем не примечательных дней телефон Варвары неожиданно зазвонил. Номер высветился незнакомый, но она отвечала на все вызовы — вдруг кто-то откликнется на её резюме, разбросанные по сайтам. На том конце провода оказался человек, которого она меньше всего ожидала услышать.
— Варька, ты? Привет, это Нина Петрова, — раздался голос, который она не узнала бы, если бы он не назвался. Грубоватый, с хрипотцой, но определённо знакомый.
Нина Петрова была фигурой в их университетском прошлом особой. Они познакомились на первом курсе, и Варвару всегда поражала эта девушка. Деревенская отличница, умудрившаяся поступить на бюджет в один из самых престижных вузов страны, сама по себе была явлением. Но дело было даже не в её происхождении — в конце концов, в сёлах сейчас люди живут по-разному, и технический прогресс стирает границы. Главное крылось в другом. Нина выросла в жутко неблагополучной семье: родители пили беспробудно, а кроме неё было ещё трое детей. Когда после очередного запоя их лишили родительских прав, старших отправили в детдом, а самую младшую, Нину, забрала к себе тётка. Та была женщиной суровой, неулыбчивой, но ответственной и толковой. Именно она, не жалея сил, сделала из племянницы блестящую ученицу, способную покорять столичные вузы. Нина была ей благодарна безмерно и прекрасно осознавала, скольким обязана. Но, как часто бывает с детьми таких родителей, в ней жила какая-то необъяснимая, совершенно нелогичная привязанность к своим спившимся папеньке и маменьке. Братья и сестра только радовались, что избавились от этого вечно пьяного балласта, а Нина — нет.
Учились они тогда на третьем курсе, когда на Нину одна за другой посыпались скверные новости. Сначала скоропостижно, от оторвавшегося тромба, умерла её тётка — женщина ещё не старая, крепкая. Нина уехала на похороны, а заодно решила навестить и своих горе-родителей. И увиденное её потрясло: они оказались не просто пьющими, а тяжело больными, доживающими свой век в чудовищной нищете. Всё, что можно было пропить, они давно пропили, работать никто из них уже не мог. И тогда Нина приняла решение, которое все однокурсники в один голос окрестили идиотским. Она бросила университет и уехала в свою деревню ухаживать за папочкой и мамочкой, теми самыми, что когда-то променяли её на бутылку.
С Варварой они в то время довольно тесно общались, но после отъезда Нины связь быстро потерялась. Варвара считала, что подруга губит свою жизнь в прямом смысле слова, жертвует собой ради людей, которые этого совершенно не заслуживают. Нине, скорее всего, было обидно слышать такое, да и самой, наверное, тяжело далось расставание с мечтой. Они не ссорились, просто их контакты сошли на нет. И вот теперь Нина объявилась, и, как оказалось, с вполне конкретным делом.
— Слушай, подруга, — без предисловий начала она. — До нашего захолустья тоже дошли слухи о том, что с твоим мужем приключилось. Ты не думай, я не затем звоню, чтобы ты мне доказывала, что он невиновен. Я и сама могу такое допустить. Мне просто в голову пришло, что жизнь у вас в Москве сейчас, мягко говоря, не сахар. Вряд ли бывшему зэку и его жене, которую по всем каналам пропесочили, легко найти приличную работу.
Варвара тяжело вздохнула в трубку, но скрывать правду не стала. Нине она доверяла, поэтому обрисовала ситуацию честно, ничего не приукрашивая. Не утаила и того, что из Москвы им с Дмитрием, скорее всего, придётся уезжать совсем. Нужно искать место, где люди меньше смотрят телевизор и больше нуждаются в рабочих руках.
— Вот я как раз по этому поводу и звоню, — оживилась Нина, выслушав подругу. — Короче, долгая история, как всё сложилось, но сейчас я, Варь, фермерша. Не скажу, что прямо процветающая, но самая настоящая. И работники мне нужны до зарезу. Врать не буду, работа не для белых воротничков. Помнишь, как мы на латыни шутили? Бери лопатус и марш копать на возус. Вот такое могу предложить. Но зато с оплатой и с жильём. Есть у нас в Калиновке один домик, числится в общинном владении. Бабка одна умерла, наследников нет. Он, конечно, старый и не шикарный, но ещё крепкий. Честно говорю: жить можно и сейчас, а если немного подправить, так и совсем неплохо будет. Машина у меня есть, могу пригнать, если у вас мебель какая осталась. Да и барахло перевезти. Что скажете?
Сразу, конечно, ответа она не получила. Нина, будучи человеком здравомыслящим, дала им время на размышление. Варвара и Дмитрий думали недолго. Сошлись на том, что предложение подруги — это, по сути, единственный реальный шанс. Готовое жильё, пусть и в глуши, какой-никакой заработок, пусть и тяжёлый, и, что немаловажно, возможность на время исчезнуть из поля зрения прессы. К тому же можно будет сберечь хоть что-то от вырученных за квартиру денег. Пусть лежат в банке, проценты капают — это куда разумнее, чем проедать их в Москве, сидя без работы. Они оба понимали, что легко не будет. Чужое место, непривычный уклад, тяжёлый физический труд. Но они молоды и здоровы, значит, должны выдержать. Иначе им просто конец.
В общем, Нине Петровой сообщили, что её предложение принимают с благодарностью. Через несколько дней к дому, где они снимали комнату, подкатил раздолбанный грузовичок, в кузов которого Дмитрий с Варварой погрузили свой нехитрый скарб, уцелевший после всех мытарств. И отправились они в свою новую жизнь. Варвара устроилась в кабине рядом с водителем, которым оказался хмурый мужик по имени Никола, а Дмитрий ехал в кузове, сидя прямо на узлах.
Когда они добрались до места, Варвара поняла, что реальность оказалась ещё суровее, чем они себе представляли. Да, Нина встретила их радушно, но сама Нина была уже совсем не той девушкой, которую она помнила. Если бы Варвара встретила её сейчас на улице, ни за что бы не узнала. Нина-студентка — обычная, невзрачная, вечно кое-как одетая, но с звонким голоском, задорным взглядом и длинным конским хвостом. Теперь же перед ней стояла массивная тётка с короткой, почти мужской стрижкой, толстыми икрами, мощными натруженными руками и неизменной сигаретой в зубах. Голос у неё стал резким, прокуренным, грубоватым. Чувствовалось, что она привыкла больше кричать, чем говорить нормально. Да и сама манера речи изменилась до неузнаваемости — никто бы и не подумал, что эта женщина когда-то была отличницей и училась в МГУ. При всём при этом она сохранила добродушие, иначе и не взялась бы помогать, но добродушие это было какое-то… немного людоедское, что ли. Впрочем, удивляться масштабам перемен не стоило, узнав, как сложилась её жизнь в этой глуши.
Два года она выхаживала умирающих от цирроза родителей. Вместо благодарности получала только пьяные скандалы и ругань — мать с отцом были из той породы алкоголиков, что лучше допьются до смерти, чем завяжут. В конце концов, одного за другим, она их похоронила. В наследство достался разваливающийся дом без элементарных удобств. Но Нина оказалась живучей. Братья и сестра, которые так и не захотели помогать родителям, деньгами на обустройство сестре всё же пособили. И Нина, проработавшая к тому времени два года у местного фермера, решила заняться своим делом. Её бывший работодатель выращивал овощи, а она решила сосредоточиться на животноводстве. Договорилась об аренде полуразрушенного колхозного коровника — отдали его за копейки. Отремонтировала, купила трёх тёлок и бычка. И оказалось, что предпринимательская жилка у неё есть: дело пошло. Теперь в её коровнике, который она содержала в порядке, было уже полтора десятка дойных коров, плюс годовалые телята и несколько бычков на откорме. Торговала Нина и молоком, и мясом. В хозяйстве всё шло в дело: даже бывший работодатель-овощевод брал у неё навоз для удобрения. Дом свой она отремонтировала и жила в нём, правда, без особого уюта или красоты — всё было грубо, сугубо функционально, без лишних деталей.
Был у Нины и, скажем так, мужчина — сожитель, официально они не расписывались. Им оказался тот самый хмурый водитель грузовичка, Никола. Но все звали его не Никола, а Гриха. Именно так, с ударением на «а». Гриха с самого начала не скрывал, что приезд бывшей университетской подруги его сожительницы и её мужика ему не по душе. Он откровенно косился на них и при каждом удобном случае старался показать своё недовольство.
Впрочем, не один Гриха был не рад «московским баловням». Местные жители, калиновцы, тоже поглядывали на них с подозрением и неприязнью. И дело было совсем не в том, что Дмитрий сидел в тюрьме — половина здешних мужиков, по мелочи в основном, но тоже успели побывать в местах не столь отдалённых. Местным не нравилось другое: приехали чужие, одеты не так, ведут себя не так, разговаривают без мата через каждое слово, сыплют «пожалуйста» и «извините». И при всём при этом знают кучу какой-то заумной ерунды, а элементарных вещей не умеют: печь затопить, дров нарубить. Калиновка вообще не была богатым или процветающим селом. Газа здесь не было, рейсовые автобусы не ходили — до ближайшей остановки три километра топать. Работа вроде бы была: две фермы, лесопилка, зерновое хозяйство. Но платили там копейки, потому что и сами предприятия едва сводили концы с концами. Школа имелась, но детей в ней было мало — молодёжь из Калиновки бежала, кто куда. Так и получилось, что в селе собрался народ, скажем так, не самый кондиционный: бывшие сидельцы, хронические выпивохи, разного рода неудачники. И неудивительно, что эти люди, по большей части сами виноватые в своих бедах, предпочитали перекладывать вину на кого угодно другого: на правительство, на богатых, на городских, на слишком умных. Выбор большой, главное — так жить легче. Вроде и не ты лодырь и растяпа, а просто судьба у тебя такая несправедливая. И тут вдруг такое везение: городские, да ещё и слишком умные, оказались прямо под боком, да ещё и в таком положении, что ответить как следует не смогут. Почему бы не отвести душу?
Никто из местных, конечно, не пытался причинить Дмитрию и Варваре открытого зла — зачем, если есть уйма безобидных, на первый взгляд, способов позабавиться за их счёт? Можно, например, с самым серьёзным лицом посоветовать городским простакам, как неправильно растопить печь, а потом от души хохотать, наблюдая, как они, кашляя и матерясь, пытаются проветрить свою избу от едкого дыма. Или вместо того чтобы помочь заменить пару подгнивших половиц, торжественно вручить Дмитрию рубанок и пару горбылей и смотреть, как он, обливаясь потом, пытается соорудить из этого нечто ровное. А уж подкалывать Варвару вопросами о том, куда подевался её маникюр и не собирается ли она скоро в город за новым, стало для многих ежедневным ритуалом, поднимающим настроение. Местные откровенно потешались над никчёмностью «московских» как работников. Варвара, едва завидев корову, бледнела и начинала мелко дрожать — видимо, в её наивной картине мира молоко и мясо возникали в магазине сами собой, без участия этих огромных, пугающих животных. А Дмитрий после первой же разгрузки мешков с комбикормом вынужден был туго перетягивать поясницу полотенцем, чтобы хоть немного облегчить невыносимую боль. Со временем острота насмешек поутихла, но глухая неприязнь к чужакам осталась. Своими они так и не стали — слишком уж не по-людски, по местным меркам, себя вели.
Совсем иначе к Варваре и Дмитрию отнеслась Нина. Она искренне, по-родственному, посочувствовала подруге, выделила из своего небогатого хозяйства необходимые в деревенском быту мелочи: тяжёлую чугунную кочергу, большую пластиковую бочку для воды, старую, но крепкую утварь. Без дурацких шуток, по-человечески, обстоятельно объяснила, как правильно обращаться с печкой, чтобы она хорошо грела и не дымила. И насчёт дома не обманула. Изба была старой, с огромными холодными сенями и крытым хозяйственным двором — помещениями, горожанам, по сути, ненужными, но само строение оказалось на удивление крепким, добротным, вполне пригодным для жилья. Весь необходимый ремонт, по словам Нины, сводился к замене пары прогнивших половиц да косметической побелке стен. Кухонное пространство представляло собой крошечный закуток за массивной печью, но Нина, понимая, что подруга вряд ли быстро освоит тонкости печной готовки, принесла старенькую, но исправную электроплитку — для двоих вполне достаточно. В избе имелись две комнаты: большая, тёплая, в основной части, и маленькая, холодная, летняя, с отдельным входом из сеней. Для семьи с детьми было бы тесновато, но двоим — вполне просторно. Дом Нина каким-то чудом выбила у местного главы как бесхозное имущество. Тот, хмурый немолодой мужик с вечно недовольным лицом, без лишних церемоний объявил Варваре и Дмитрию, что дом переходит в их безвозмездное пользование без права продажи, а если проживут в Калиновке больше трёх лет, то смогут оформить его в собственность. После московской квартиры, конечно, такое жильё выглядело убого, но выбирать не приходилось. Да и три года — срок немалый, за который многое может измениться.
Продолжение :