С этого вопроса (см. заголовок) я и начал беседу с Верой Валентиновной в 2014 году:
– У меня недавно был в эфире Денис Мацуев. И вот у него очень много намешено всего. Он и грек, и еврей, и эстонец. Такая у него смесь кровей бурная. А на вопрос про национальность Мацуев отвечает: «я – сибиряк». И я, действительно, подумал, есть такая национальность – сибиряки. Вот вы с нашего Севера, из Котласа. И мне кажется, что нельзя называть русскими поморов, людей из Архангельской губернии. Они абсолютно отдельная нация. Если сравнивать, допустим, с москвичами или с людьми из Смоленска. Никогда не задумывались об этом?
– Я как раз думаю, что это и есть настоящие русские в том смысле, что туда татаро-монголы не доходили.
– У вас, у северян, другой совершенно темперамент. Свой характер, своя энергетика. Вы считаете, что, допустим, у нас в Москве, эта энергетика очень сильно растворилась?
– Думаю, да.
– А вы давно были у себя на родине, в Архангельской губернии?
– Не так давно (напомню, интервью 2014 года - Е.Д.) . Но я помню родину очень хорошо, хотя я там жила очень мало. Меня увезли слишком рано. Но какое-то такое воспоминание, я не знаю, на генном уровне, наверное, существует во мне…
– Вы же любите повторять «я = северянка».
– Да, люблю повторять.
– Значит ощущение, что вы оттуда, – осталось.
– Оно именно осталось. И, я думаю, что мне много раз напоминали об этом.
– Вы имеете в виду супруга, который называет вас «человек по имени Нет»?
– Да. И это, я думаю, какая-то черта действительно северян. Говорить надо по делу. А если нечего говорить, лучше помолчать.
Сейчас, дюжину лет спустя этот диалог воспринимается почти завещанием: Алентова очень спокойно + твёрдо фиксирует свою идентичность — не в графе «национальность», а в словах «я – северянка».
Денис Мацуев с его «я – сибиряк» был для меня удачным примером, но при жизни Алентовой это звучало как лёгкий приём интервьюера. После её смерти контраст усиливается: за этой фразой — не кокетство, а выстраданная формула человека, который всю жизнь прожил в центре, на сцене, в московской суете, но внутренне так и не выписался из Котласа.
Во‑первых, насколько точно она определила «настоящих русских» — не в этническом, а в историческом смысле: север, до которого «татаро‑монголы не доходили», как метафора неиспорченности, внутренней собранности. И как это рифмуется с её образом «человека по имени Нет» — сдержанного, немногословного, говорящего только «по делу». Это уже не просто забавная характеристика супруга, а ключ к её актёрской манере и человеческому устройству.
Во‑вторых, я в момент разговора (в 2014) относился к этому как к любопытной краеведческой детали («поморы — почти отдельная нация»), а сейчас вижу в этом главное. Не «Москва, любовь, карьера», а память места, куда она почти не возвращалась, но которое жило в ней «на генном уровне».
Замечу, что в эпоху тотальной размытости идентичностей эта простая, не громкая фраза — «я северянка» — звучит куда сильнее любых деклараций о патриотизме.