В шесть утра было темно. Вернее, уже светало – небо на востоке наливалось розовым, – но спать хотелось зверски, с такой силой, что ломило веки. Студенты, зевая, ругаясь сквозь зубы, выползали на крыльцо школы, толкались у рукомойников, висевших на гвоздях, фыркали ,умывались ледяной водой из колодца. Жевали бутерброды с колбасой, запивали кипятком из электрического чайника (единственный, кто догадался взять – Иринка).
– Колхозники! – командовала Галя, уже бодрая, причёсанная, с блокнотом. – Построились! Идём на переправу! Взять с собой кружки и миски – обед в поле!
До реки шли толпой, по росистой траве, мимо огородов, где уже копошились бабы с тяпками. Провожали взглядами, перешёптывались.
– Глянь, городские пошли…
– Ишь, тощие какие…Кроме одного,ему полезно похудеть...
– Ничего, наработают аппетит…
За реку перевозили на старой плоскодонке, рассчитанной человек на десять. Паромщик дядя Гриша, молчаливый мужик лет шестидесяти с деревянной ногой , курил цигарку и правил длинным шестом, отталкиваясь от дна. Переправа занимала минут пять, но за это время успевали налюбоваться видом: река в утреннем тумане, ивы, склонившиеся к воде, стаи уток.
На том берегу уже шумела работа. Трактора с косилками выкашивали траву, оставляя ровные ряды. Бабы в платках, в длинных юбках, с граблями в руках, гребли сено в валки. Мужики, кто помоложе, метали стога – ловко, умело, подавая друг другу огромные охапки вилами. Воздух звенел от стрекота кузнечиков, от запаха скошенной травы, от птичьего гомона, от далёкого мычания коров.
Студентам выдали грабли – новенькие, но неудобные, черенки непривычно длинные – и отправили ворошить сено, которое уже подсохло.
– Берите пример с местных! – крикнул бригадир, дядька с красным, обветренным лицом, в кепке, с неизменной папироской в зубах. – Вон, Екатерина Кострова покажет, как надо! Она у нас мастерица!
Андрей поднял голову. В двадцати метрах от него, в ряду таких же баб в платках, стояла ОНА. Вчерашняя девушка с коромыслом. Сегодня на ней была простая ситцевая кофта с закатанными рукавами, длинная тёмная юбка, на голове – белый платок, из-под которого выбивались светлые пряди, прилипшие к вспотевшему лбу. Она работала быстро, ритмично, ловко орудуя граблями – сено так и летело, переворачиваясь пушистыми валами.
Андрей взялся за свой ряд. Грабли казались неуклюжими, сено рассыпалось, не слушалось, налипало на зубья. Он пыхтел, злился, но ничего не выходило.
– Не так, – услышал он голос совсем рядом.
Она стояла в двух шагах, смотрела серьёзно, без тени улыбки.
– Что не так? – буркнул он, вытирая рукавом пот со лба.
– Дай сюда. – Она шагнула к нему, взяла его грабли. Показала: – Видишь? Надо плашмя, зубьями вверх, чтобы сено не комкать, а поднимать. И ворошить так, чтоб продувалось. Чтоб каждая травинка сохла. А ты как лопатой – только месишь.
Она ловко прошлась по его ряду, переворачивая сено, и через минуту ряд стал ровным, пушистым. Потом вернула грабли, и их руки соприкоснулись. У неё ладони были тёплые, шершавые, в мелких трещинках и мозолях. У него – мягкие, городские, без единой мозоли.
– Спасибо, – сказал Андрей. – Катя, да?
Она удивлённо подняла брови – брови у неё были светлые, вразлёт.
– Да...
– А я Андрей.
Она кивнула, чуть заметно улыбнувшись уголками губ, и вернулась на свой ряд. Больше в тот день они не разговаривали. Но Андрей то и дело ловил себя на том, что смотрит в её сторону. И однажды, обернувшись, поймал её взгляд – она быстро отвела глаза, уткнулась в работу. Но он успел заметить: она тоже на него смотрела.
К вечеру он натёр мозоли, спина гудела, плечи ломило. Но когда они переправлялись обратно, и он снова увидел Катю, стоящую на том берегу, усталость куда-то ушла.
Вечером, после ужина в столовой (гречневая каша с тушёнкой, щи из свежей капусты и компот из сухофруктов), студенты развели костёр на берегу реки, чуть поодаль от деревни. День был жаркий, все наработались, устали, но спать не хотелось – хотелось петь, смеяться, жить, ловить последние летние деньки.
Гитара пошла по кругу. Пели Высоцкого, которого тогда слушали все, хоть и неофициально:
«Если друг оказался вдруг
И не друг, и не враг, а так…»
Потом Окуджаву:
«Возьмёмся за руки, друзья,
Чтоб не пропасть поодиночке…»
Потом, когда стемнело, перешли на более лиричное:
«На дальней станции сойду,
Трава — по пояс…»
Андрей сидел чуть поодаль, на поваленном дереве, смотрел на огонь, на взлетающие искры, уносящиеся в чёрное небо. Рядом плюхнулась Иринка, пахнущая костром и речной водой (только что купалась).
– Чего грустишь, Королёв? По Лене скучаешь? – спросила она, закуривая сигарету «Ява».
– А? – встрепенулся он. – Нет. Так, задумался.
– А я видела, на кого ты заглядывался сегодня, – подмигнула Иринка. – На местную красавицу. Катя, кажется? С платочком.
– С чего ты взяла? – нахмурился Андрей, хотя внутри всё дрогнуло.
– Да у тебя на лбу написано, – засмеялась Иринка. – Я же филолог, я характеры читаю. Только ты это… брось. У неё, говорят, жених в армии. А у тебя невеста в городе. Нехорошо получается. Сплетни пойдут.
– Ничего у меня нет, – отрезал Андрей. – Иди ты.
Иринка пожала плечами, затянулась, выпустила дым в небо и отошла к костру, где Витёк уже разливал чай из большого алюминиевого чайника.
Андрей встал, отошёл от костра, спустился к реке. Сел на мостки – те самые, где бабы полоскали бельё. Свесил ноги, снял кеды, опустил ступни в воду. Вода была тёплая, почти парная, тёмная, как зеркало, в ней отражались звёзды.
– Не спится?
Он обернулся. За спиной, на тропинке, стояла Катя. В руках – пустое ведро. На ней было то же платье, что днём, только платок снят, волосы распущены и падают на плечи светлой волной.
– Воды набрать, – объяснила она, будто оправдываясь. – Дома кончилась...
– А… понятно.
Она присела на корточки, ловко зачерпнула ведром, поставила рядом с собой. Сама не уходила. Села на мостки, чуть поодаль от него, обхватила колени руками, смотрела на реку.
– Красиво у вас, – сказал Андрей, чтобы нарушить тишину.
– Красиво, – согласилась она. – Привыкла. Иногда даже не замечаю.
– А ты здесь всю жизнь?
– Всю жизнь. – Она усмехнулась, грустно так. – Нигде не была, кроме района. В город ездила один раз, в Тамбов, с мамой, по делу. Шумно, грязно, люди толкаются. Не понравилось. Обратно рвалась.
– А как же… – он запнулся, но любопытство пересилило. – Говорят, у тебя жених в армии. Он же, наверное, в городе будет после службы жить? Многие не возвращаются.
Катя помолчала, потом тихо ответила, глядя на воду:
– Не знаю. Как решит. Он в стройбате, под Харьковом. Пишет редко, раз в месяц. А я здесь буду, куда ж я денусь. Мама одна, хозяйство, корова, огород. Без мужика никак.
– А он… любишь его? – вырвалось у Андрея, и он сам испугался своей наглости.
Катя повернулась к нему, посмотрела долгим, изучающим взглядом. В темноте глаза её казались чёрными, глубокими.
– А тебе зачем? – спросила она без обиды, просто с любопытством.
– Не знаю, – честно ответил он. – Просто так. Интересно.
Она отвела взгляд.
– Ждала два года. Может, и люблю. А может, привыкла. Сама не разберу.
Она поднялась, взяла ведро.
– Пойду я. Поздно уже. Спокойной ночи.
– Спокойной, – ответил Андрей, глядя, как она уходит, как ведро покачивается в руке, как светлое платье мелькает в темноте.
Он ещё долго сидел на мостках, смотрел на звёзды и думал о ней. О том, как пахнут её волосы (он успел заметить этот запах, когда она проходила мимо – трава, река, немного мыла). О том, какие у неё грустные глаза. И о том, что вот она, настоящая жизнь. Не в городе, с ресторанами и профессорскими дочками. А здесь. С запахом травы, с тёплой рекой, с девушкой, которая носит воду на коромысле и ждёт солдата, которого, кажется, уже разлюбила.
Продолжение следует ....