Дарья Десса. Авторские рассказы
Сатурация души
Дождь барабанил по металлической крыше машины так настойчиво и громко, будто стремился пробить тонкий слой металла и залить внутрь всю свою серую, бесконечную тоску. Стеклоочистители лениво разгоняли воду по лобовому стеклу, оставляя за собой мутные полосы, мгновенно затягивающиеся новым потоком. В салоне пахло влажной одеждой, кофе из термоса и привычным запахом медикаментов, въевшимся в обивку сидений за годы службы.
Вскоре пришло сообщение на планшет. Пожилая женщина, восемьдесят девять лет, жалоба на удушье и боли в сердце, дверь открыта. Последняя фраза всегда настораживает любого врача «Скорой помощи», ведь распахнутая дверь в квартире старого фонда чаще всего означает либо полную беспомощность хозяев, либо беду, случившуюся прямо на пороге и не позволившую задвинуть защелку. Мы с напарником, фельдшером Сергеем, переглянулись, понимая без слов: в таких вызовах редко бывает настоящая реанимация, а чаще скрывается человеческое горе, ловко замаскированное под медицинскую патологию.
Но протокол есть протокол, он требует полного соблюдения правил независимо от ситуации.
Я взяла тяжелую укладку, перекинула ремешок через плечо, Сергей подхватил кардиомонитор, и мы шагнули в подъезд, где воздух сразу был спёртым и тяжелым. Там пахло сыростью, вареной капустой и чем-то неуловимо древним, словно сами кирпичные стены впитали запахи десятков поколений жильцов, сменивших друг друга за последние полвека. Лифт не работал, и маленькая табличка с надписью «Ремонт» выглядела как окончательный приговор для человека в возрасте.
Четвертый этаж для нас с Сергеем служил легкой разминкой, однако для восьмидесятидевятилетней женщины эта высота могла стать непреодолимой преградой. Квартира находилась в конце короткого коридора, где свет горел тускло и мигал, создавая тревожные тени на облупленной штукатурке. Дверь действительно осталась приоткрытой, словно хозяева ждали гостей или специально оставили щель для тех, кто придет на помощь, но внутри не слышно было ни голосов, ни шума телевизора, ни каких-либо других признаков жизни.
Я осторожно толкнула дверь, и она бесшумно подалась. В квартире царила идеальная чистота. Не просто уборка, а вычищенность до блеска, до той стерильности, что граничит с музейной экспозицией. На полу лежали аккуратные дорожки, с коих, казалось, нельзя смахнуть ни единой пылинки, мебель стояла ровно, выверено под линейку, а на стенах висели фотографии в тяжелых рамочках под стеклом. Там разместились черно-белые лица людей, давно покинувших этот свет, цветные снимки детей, уже ставших седыми, и внуков, разлетевшихся по миру словно птенцы из гнезда.
Главный запах, ударивший в нос сразу за порогом, был очень знаком. Сердечный препарат в каплях. Он здесь жил, пропитал обои, шторы и мягкую обивку кресел. Это был аромат тревоги, ожидания чего-то неотвратимого и болезненного, и еще здесь веяло одиночеством. Странный запах, но я научилась различать его за годы работы в «Скорой помощи». Так пахнут старые люди, к которым никто не приходит в гости.
Бабушка сидела на краю кровати в глубине комнаты, казалась маленькой и усохшей, словно цветок, забытый без полива неделю назад. На ней мешком висел старый халат, руки она прижимала к груди, пальцы сцеплены в замок, тощенькие костяшки побелели от напряжения.
– Дочка, воздуха не хватает, – прошептала она, увидев нас. В голосе дрожала неподдельная паника, в глазах стоял ужас. – Сердце колотится, вот-вот выпрыгнет. Умру сейчас, один конец.
Я подошла к ней, стараясь двигаться плавно, без резких звуков, ибо резкие движения могли спровоцировать настоящий приступ у человека в таком состоянии.
– Меня зовут доктор Печерская. Давайте посмотрим вас, бабуль, – сказала мягко и пообещав, что мы все проверим и не будем заранее волноваться.
Я присела рядом, стараясь быть на одном уровне с пациенткой, чтобы не возвышаться угрожающей фигурой, а Сергей уже раскладывал оборудование на тумбочке. Пульсоксиметр щелкнул, красный огонек зажегся на морщинистом пальце, цифры забегали по экрану и замерли на отметке девяносто семь процентов. Отличный показатель. Кислород в крови в норме, ткани не страдают от гипоксии, значит, удушье имеет иную природу. Я взяла стетоскоп, мембрана коего была холодной, но я успела согреть ее в ладони перед тем, как приложить к спине женщины.
– Глубоко вдохните... Выдохните. Еще раз.
Легкие дышали чисто, без хрипов, жидкости или обструкции, способной вызвать реальное удушье. Пока слушала, Сергей накладывал манжету тонометра. Воздух с шипением накачивал резину, сжимая плечо, прибор выдал результат: сто тридцать на восемьдесят при пульсе восемьдесят два удара в минуту. Для ее возраста это просто отличные показатели.
Я отложила стетоскоп и посмотрел ей прямо в глаза, стремясь установить контакт и дать понять: вижу ее и слышу.
– Бабуль, – произнесла я мягко, но уверенно, объясняя, что по приборам у нее все хорошо. Сердце работает как часы, легкие чистые, кислород в норме, давление такое, что хоть в космос лететь. Спросила, что случилось на самом деле и почему ей так страшно, ведь физические данные не подтверждали ее ощущений.
Она отвела взгляд, пальцы начали теребить пуговицу халата, разглаживать складки. В комнате повисла пауза. Где-то за окном шумел дождь, но здесь, внутри, время словно остановилось, застыло в этом запахе сердечного лекарства и тишине.
– Да вот... – она запнулась, сглотнула. – Новости посмотрела. По телевизору сказали: опять вирус, старики не выживают. Потом внучке позвонила, хотела спросить, как она, но трубку никто не взял. Во второй раз – абонент недоступен. И так страшно стало... Вдруг умру сейчас, и никто не узнает.
В ее голосе не было театральной драмы, лишь голая, неприкрытая правда обычной панической атаки на фоне тотального одиночества. Информационный шум, льющийся из экранов, для молодого человека служит просто фоном, а для восьмидесятидевятилетней женщины превращается в окончательный приговор. Непрошедший звонок от близкого человека становится трещиной в той хрупкой безопасности, какую она себе построила.
Ей не нужно было лекарство в привычном понимании, а требовалось подтверждение собственного существования, нужности, гарантия того, что ее смерть не пройдет незамеченной для мира. Я посмотрела на Сергея, он понял меня без слов. Мы не можем уехать через пять минут, оставив ее наедине с этими мыслями.
На тумбочке стояла целая аптека с препаратами от давления и сердца. Она лечила симптомы, но болезнь крылась гораздо глубже, касалась не органов, а души. Поэтому мы решили посидеть немного и никуда не спешить, невзирая на график вызовов.
– Зинаида Павловна, – сказала я, когда заполняла карту вызова. – Мы побудем тут немного с вами, хорошо?
Она подняла на меня удивленные глаза. Обычно врачи здесь меряют давление, делают укол и уезжают, а тут предлагают просто посидеть. Кивнула.
Мы провели у нее пятнадцать минут, не прописанные ни в одном стандарте оказания неотложной помощи. Говорили о том, как дорого стали стоить продукты. Она рассказала, что картошка подорожала на пять рублей, и событие недели требовало обсуждения. Обсудили дождь за окном: она любит его, когда он идет, пока ты дома под одеялом, а не мокнешь и мерзнешь на автобусной остановке.
Я слушала внимательно, и в процессе разговора видела, как меняется ее лицо. Ужас в глазах постепенно таял, уступая место усталости, затем спокойствию. Плечи опустились, дыхание стало глубже и ровнее, она перестала хватать ртом воздух, внезапно снова ставший доступным для ее легких.
Я достала из кармана блистер с простеньким успокоительным и предложил положить таблетку под язык для порядка, объяснив: она безвредная, для сосудиков хороша и нужна просто для ритуала лечения.
Старушка улыбнулась впервые за все время. Улыбка вышла робкой, но теплой, ведь когда лечат – значит, видят и не бросают. Она положила таблетку под язык. Чистый плацебо-эффект, но какой целительный! Ритуал возвращал ощущение контроля над ситуацией. Мы еще немного посидели, Сергей даже помог поправить подушку для удобства. Когда мы собрались уходить, пациентка провожала нас до двери, уже не держась за грудь.
– Спасибо, ребятки, – сказала она, и в голосе звенели слезы. Она просила нас идти, потому что там, наверное, ждут настоящие больные, а ей уже легче, честно стало лучше.
Мы вышли в подъезд. Дверь не захлопнулась сразу, Зинаида Павловна придержала ее и смотрела нам вслед, пока мы не начали спускаться по лестнице. Я знаю этот взгляд. Так смотрит человек, снова оставшийся один, но теперь обладающий запасом тишины на несколько часов, пока действует эффект нашего визита.
Уезжать от таких пациентов тяжелее всего. После вызовов, где мы реанимируем, боремся за жизнь каждую секунду, остается ощущение выполненной работы, даже если пациент не выжил. Но здесь мы были бессильны. В нашем чемодане есть адреналин, но нет таблетки от старости и ненужности, нет шприца, способного впрыснуть внимание внуков.
В машине вскоре стало тепло, печка загудела, осушая влажную одежду. Водитель повернул ключ зажигания.
– Поехали, – сказал он.
Машина тронулась, дворники лениво разгоняли воду по лобовому стеклу. Я смотрела на удаляющиеся окна дома, где в одном из них на четвертом этаже горел свет. Там сидела женщина, коей восемьдесят девять лет, у нее давление как у космонавта, сатурация девяносто семь процентов, и которой нечем дышать от страха быть забытой. Я достала телефон. В списке контактов несколько пропущенных от мамы, кому я не звонила два дня из-за занятости и усталости, но теперь поняла: потом может не наступить.
Нажала на кнопку вызова. Гудки казались громкими в тишине кабины. Когда мама ответила тревожно, я сказала, что все хорошо, просто соскучилась и очень хочу побывать у них в Волхове. Мы вскоре закончили разговор. Сергей молчал, но я чувствовала: он слышал. В нашей работе много цинизма как защитной реакции, иначе сгоришь за полгода, но есть вещи, пробивающие броню.
Одиночество стариков представляет собой тихую эпидемию, от коей нет вакцины. Мы лечим инфаркты и инсульты, но кто починит душу, сжимающуюся в пустой квартире с идеальной чистотой? Я смотрела на дорогу, залитую дождем, в голове крутилась фраза, которую хотелось крикнуть каждому, сидящему сейчас в теплых офисах и уютных гостиных.
Позвоните своим старикам не когда будет время и не в выходные, а сейчас. Им не нужны деньги или подарки, а ваш голос и знание: если они не возьмут трубку, – забеспокоитесь. Паническая атака у Зинаиды Павловны прошла, препарат под языком рассосался, но завтра она снова включит телевизор, опять услышит плохие новости и позвонит внучке. Если трубку не возьмут, страх вернется.
На планшете высветился новый вызов: мужчина, сорок лет, боль в животе. Я механически ответила, что приняли и выезжаем, ибо жизнь продолжается, вызовы не кончаются. Но знаю: в моем чемодане теперь не хватает самого главного лекарства. Пока его не изобретут, единственная профилактика – человеческое участие, важнее любых препаратов.
Я посмотрела на свое отражение в боковом зеркале: усталое лицо с тенями под глазами, но глаза сухие. Плакать нужно потом дома, а сейчас – работать. Мы мчались на новый вызов, но в ушах все еще звучал тихий голос пациентки о том, что ей уже легче. Я держалась за эту фразу как за спасательный круг. Если ей стало легче, значит, мы не зря здесь. Значит, есть сила, способная победить тишину, – сила простого человеческого слова, использованного сегодня по назначению.