Дарья Десса. Авторские рассказы
Тот, кто не пришёл
Это был жаркий летний день, и воздух в квартире пропах смородиной – густо, сладко, почти до тошноты. Мама варила варенье третий час подряд, потому что в этом году урожай выдался бешеный и его надо было спасать от печальной участи превратиться в удобрение. Она стояла у плиты в старом халате, который помнил ещё девяностые («Вещь хорошая, зачем же выбрасывать? Настоящий хлопок, сейчас таких не делают») и деревянной ложкой снимала пенку. За окном шумел город, где-то внизу кричали дети, а на кухне было жарко, как в бане.
Я сидела за столом и читала книгу, краем глаза поглядывая на мать. Мне было двадцать три, я ждала ребёнка – уже большой живот упирался в край стола, – и от этой домашней сцены веяло таким уютом, что хотелось законсервировать его вместе с банками. Мама что-то напевала, иногда поглядывала на меня и улыбалась. Всё было хорошо.
А потом зазвонил телефон. Мама потянулась за ним, не выпуская ложку из рук, и в этот момент огромная кастрюля с кипящим вареньем дрогнула на конфорке. Я не успела даже вскрикнуть. Мама поскользнулась на маленькой лужице воды, которую сама же пролила пять минут назад, и её рука – от запястья до самого локтя – ушла прямо в бурлящую малиновую жижу.
Крик, который она издала, я не забуду никогда. Это был не просто крик боли, а вопль существа, которое вдруг оказалось в аду. Ложка со звоном упала на пол, кастрюля опрокинулась, и по линолеуму растеклось варенье, парящее и страшное, как лава. Мама схватилась за руку и замерла, глядя на меня огромными глазами, в которых плескался шок.
Я вскочила, едва не опрокинув стул. Кожа на её руке, покрытая алым вареньем, парила и выглядела ужасно.
– «Скорую»! – выдохнула мама. – Вызывай «Скорую»!
Телефон дрожал в моих руках. Пока я набирала номер, пока сбивчиво объясняла диспетчеру адрес, пока меня спрашивали, в сознании ли пострадавшая и прочие данные, – мама стояла, сунув руку под холодную воду, и мелко дрожала. Варенье парило и застывало на полу, превращаясь в липкое красное месиво.
Медики сообщили, что вызов принят. Я повесила трубку и неожиданно решила, что мне нужно позвонить отцу. Он жил отдельно уже пять лет. После развода с мамой он поселился в новой семье, хотя слово «семья» тут вряд ли подходило. Там была женщина с двумя взрослыми детьми и вечная суета, в которой отец, кажется, пытался найти смысл своего запоздалого счастья. С мамой они расстались тяжело, но я надеялась, что ради такой экстренной ситуации он приедет. В конце концов, он же отец. Он же человек. Любил же её когда-то, иначе меня бы теперь не было на свете.
Я набрала номер. Гудки тянулись бесконечно.
– Алло? – голос отца был отстранённым, как всегда в последние годы.
– Пап, мама руку обварила, сильно, кипящим вареньем, сейчас «Скорая» приедет, ты можешь приехать? Я сама на сносях, мне тяжело, помоги, пожалуйста.
В трубке повисла пауза. Я слышала, как отец вздохнул – тем особенным образом, который означал, что сейчас последует отказ, обставленный благовидными причинами.
– Ну, что ты как маленькая, – сказал он наконец. – Чем я вам смогу помочь? Я же не врач. Вообще в этих делах ничего не понимаю. Чего там буду делать?
– Пап, просто быть рядом, – мой голос дрогнул. – Просто поддержать.
– Слушай, мне сейчас Ленкину внучку из садика надо забрать, потом компьютер Наташин в сервис отвезти, он глючит, а ей завтра отчёт сдавать. Всё, давай, мне неудобно разговаривать. Напиши потом, в какой вы больнице.
И он отключился.
Я смотрела на телефон и не верила. За окном всё так же кричали дети, по полу расползалось застывающее варенье, а мама стояла у раковины и лила ледяную воду на руку, кусая губы, чтобы не закричать. Я видела, как по её щекам текут слёзы, и не знала, от боли они или от чего-то другого.
В больницу мы поехали вдвоём. Я сидела на заднем сиденье «Скорой», держала маму за здоровую руку, и чувствовала, как во мне закипает что-то тёмное, тяжёлое, что потом назовут обидой.
Отец приехал на следующий день. Зашёл в палату с упаковкой дешёвого печенья и пластиковой бутылкой воды, постоял у койки, посмотрел на замотанную в бинты руку и спросил:
– Ну чего, как ты?
Мама посмотрела на него долгим взглядом, в котором не было ничего, кроме усталости, и ответила:
– Он меня предал, – сказала она потом, когда отец ушёл. – Ты понимаешь, дочка? У меня больше слов не осталось.
Я кивнула. Тогда ещё не знала, что это слово – «предал» – станет главным в наших отношениях с отцом на долгие годы.
Через некоторое время я родила. Это был мальчик, крепкий, крикливый, с тёмными глазами, в которых, казалось, уже светилось что-то упрямое и своё. Лежала в палате, смотрела на него и не верила своему счастью. За окном было первое сентября – день, когда вся страна ведёт детей в школу, а у меня в руках лежал мой собственный ребёнок, пахнущий молоком и чем-то неземным.
Позвонила отцу на следующий день после родов. Они были тяжёлые, я едва не потеряла сознание в потугах, но когда всё закончилось, когда мне положили на грудь этот тёплый комочек, забыла всё плохое. Мне отчаянно хотелось, чтобы мой папа – тот самый, что учил кататься на велосипеде и носил на плечах в зоопарк, – приехал и разделил это счастье со мной.
– Пап, у тебя внук родился! – выпалила в трубку, захлёбываясь радостью. – Первого сентября. Представляешь?
– Ого, круто, – сказал отец. – Поздравляю. А как назвали?
– Ещё не решили, думаем.
– Ну-ну. Слушай, а когда выписка? – в его голосе мне послышался интерес.
– Через пять дней. Ты приедешь?
Пауза. Та самая, которую я уже начала узнавать.
– Понимаешь, какое дело, – заговорил отец медленно, будто объяснял сложную теорему. – У Ленки дочь щенка заказала, тойтерьера, давно мечтала. А забрать надо только в эти выходные, и в соседнем городе, в Выборге. Мы решили, что я съезжу. Она женщина, сама не справится, а меня просит. Ну не могу же я отказать.
У меня внутри что-то оборвалось. Вот так просто: щенок тойтерьера оказался важнее, чем встреча внука, которого он ещё даже не видел.
– Пап, ты серьёзно? – спросила я тихо. – Выписка внука и щенок?
– Ну не сравнивай, – обиделся отец. – Ты же понимаешь, что это разные вещи. Щенка сейчас заберёшь – и всё, а вы… вы же никуда не денетесь. Я потом приеду, в любой день.
– Потом, – повторила я. – Ладно, пап. Счастливой дороги.
Я повесила трубку и долго смотрела в окно, за которым шуршали золотые листья. Мой сын спал в кроватке, смешно надувая губы. Вдруг отчётливо поняла: мой отец не пришёл на рождение внука. Он поехал за щенком. И это не случайность, не стечение обстоятельств. Это его осознанный выбор.
Мама, когда узнала, только покачала головой.
– Ну вот видишь, – сказала она. – Он не только меня предал. Тебя тоже.
Выписка была грустной. Приехал только свёкор – пожилой мужчина с больными суставами и тяжёлым характером. Он стоял у крыльца роддома с огромным букетом роз, и когда я вышла с ребёнком на руках, увидела в его глазах слёзы. Настоящие. Он смотрел на внука, и его морщинистое лицо светилось таким счастьем, что у меня самой защипало в носу.
– Дочка, – сказал он мне, вручая цветы. – Спасибо тебе за это чудо. Спасибо. Ты такая умница!
И я заплакала. От благодарности к этому чужому, в общем-то, человеку, который пришёл, и от боли за своего отца, который уехал в Выборг за крошечной собакой. Уже дома, укачивая сына, думала: когда-нибудь он спросит меня про своего деда. И что я ему скажу? Что тот в день выписки из роддома выбрал щенка?
***
Мы назвали сына Мишей в честь моего прадеда, который погиб на войне. Он рос светлым мальчиком, любопытным и добрым. Любил рисовать, особенно машины, и каждую субботу мы ходили в парк кормить уток. С отцом я виделись редко – раза три в год, по большим праздникам. Он звонил на Новый год, присылал виртуальные открытки на дни рождения, но всегда как-то нехотя, будто отбывая повинность.
Миша знал, что у него есть дедушка. Иногда спрашивал, почему тот не приходит в гости, и я придумывала какие-то объяснения: дедушка занят, у него работа, живёт далеко. На самом деле обитал он после развода с мамой в соседнем районе, в сорока минутах езды на метро.
Когда Мише исполнилось шесть, мы стали готовиться к школе. Первый класс – это событие. Купили форму, рюкзак, тетрадки, букварь и множество разноцветных мелочей. Сынишка каждый день перебирал свои школьные принадлежности, складывал и перекладывал их, как сокровища. И каждый раз спрашивал:
– Мам, а дедушка придёт на линейку?
Я не знала, что отвечать. Звонила отцу за месяц до первого сентября.
– Пап, первого сентября у Миши первый раз в школу. Торжественная линейка, потом мы хотели дома отметить. Придёшь?
– О, первый класс! – голос отца оживился. – Конечно, приду. Я же помню, как ты сама первый раз пошла. В белом фартуке, с бантами. Напиши мне адрес школы и время. Обязательно буду.
Я обрадовалась. Решила, что в этот раз всё будет по-другому. В конце концов, Миша – его единственный внук. Неужели он пропустит такое?
Мы купили торт, надули шарики, я приготовила праздничный обед. Миша надел рубашку и жилетку, причесался, расправил ленту через плечо. Он очень волновался – и из-за школы, и из-за того, что наконец увидит дедушку.
Линейка начиналась в десять утра. В девять я отправила отцу сообщение с адресом. В половине десятого позвонила – телефон был недоступен. В десять мы стояли во дворе школы среди других нарядных первоклашек и родителей. Я смотрела на ворота каждые пять секунд. Миша тоже.
– Мам, а где дедушка? – спрашивал он каждые десять минут.
– Наверное, в пробке, – отвечала я. – Сейчас подъедет.
Линейка прошла. Прозвенел первый звонок, дети запустили шары в небо, кто-то плакал, кто-то смеялся. Миша стоял с букетом для учительницы и всё оглядывался. Дедушка не пришёл.
После линейки мы пошли домой. Миша молчал всю дорогу, и это молчание было тяжелее любых слёз. Дома он сел за стол, посмотрел на торт, на шарики и спросил:
– Мам, а дедушка меня не любит?
Я обняла его так крепко, что он пискнул.
– Любит, – сказала, чувствуя, как в горле встаёт ком. – Очень любит. Просто у него… обстоятельства.
Вечером, когда Миша уснул, я набрала отца. Он взял трубку с пятого раза.
– Алло? – голос был виноватым, он всегда таким становился, когда понимал, что облажался.
– Ты где был? – спросила я ровно, почти спокойно.
– Слушай, Наташина дочка закапризничала, разревелась прямо в машине, мы с Леной повезли её в детский магазин, купили игрушку, а она не хотела уходить, пришлось бродить там ещё пару часов. Я совсем про время забыл, честно. Ты не обижайся.
– Пап, Миша ждал тебя весь день. Весь месяц ждал. Он спрашивал, любишь ли ты его.
– Ну скажи, что люблю, конечно, – отец засуетился. – Я позвоню ему, поздравлю.
– Не надо, – сказала я. – Он уже спит. Да и не нужно.
Повесила трубку и долго сидела в темноте. Миша посапывал в своей кроватке, обняв плюшевого зайца. Я смотрела на него и думала о том, что только что потеряла последнюю надежду. Моего отца больше нет. Есть чужой человек, который иногда звонит и называет себя папой, но на деле выбирает капризы чужой девочки вместо слез собственного внука.
С тех пор мы перестали его звать. Зачем? Чтобы снова пережить это чувство, когда ждёшь, а он не приходит? Чтобы снова объяснять Мише, почему дедушка опять выбрал не его?
***
Прошло несколько лет. Мише уже одиннадцать, он хорошо учится, увлекается футболом и робототехникой, и у него почти нет вопросов про дедушку. «Дедушка» – это просто слово, которое иногда мелькает в разговорах. Они виделись раза три за всё это время, мельком, случайно. Отец звонил на дни рождения, присылал открытки в мессенджере, но это было так формально, так бездушно, что я перестала даже расстраиваться.
Я вышла замуж во второй раз, родила дочку. Миша обожает сестру, тащит её на руках, читает ей книжки. У нас новая квартира, новая жизнь. Мой отец в ней не присутствует. И, честно говоря, мне так спокойнее.
Но недавно мне позвонила его жена, Лена. Голос у неё был растерянный.
– Слушай, – сказала она. – Твой отец совсем сдал. Жалуется постоянно, что его никто не любит, не ценит, никуда не зовут. Говорит, что все его бросили, что он никому не нужен. Может, позвонишь ему? Или приедешь?
Я молчала так долго, что она забеспокоилась:
– Алло? Ты слышишь?
– Слышу, – ответила я. – Лена, а ты ему не рассказывала, почему его никто не зовёт?
– Ну… – она замялась. – Он же не поймёт. Считает, что всегда был хорошим отцом.
Я усмехнулась. Хорошим отцом.
– Лена, передай ему одну вещь. Пусть вспомнит, как мама обварила руку, а он поехал компьютер в сервис отвозить. Как не пришёл на выписку внука, потому что надо было за щенком ехать. Пусть вспомнит первое сентября, когда Миша стоял с букетом и ждал его, а он бродил по магазину с твоей внучкой. А потом пусть ещё раз скажет, что его никто не любит.
В трубке повисла тишина.
– Я не знала, – тихо сказала Лена.
– А теперь знаешь, – ответила я. – Передай ему это. Дословно.
Положила трубку и посмотрела в окно. За ним шумел город, где-то внизу дети играли в футбол, и Мишин голос звенел громче всех. Он смеялся, и от этого у меня становилось тепло на душе.
Я не злюсь на отца. Злость прошла давно, осталась только усталость. И ещё – странное чувство освобождения. Мы перестали ждать, надеяться и каждый раз обжигаться о его равнодушие. Оказалось, что без этого ожидания жить гораздо легче. Но иногда, когда вспоминаю ту сцену в роддоме – бывшего свёкра со слезами на глазах, – думаю: как же это больно, когда твой родной человек выбирает щенка вместо тебя. И как же это освобождает, когда ты наконец перестаёшь быть тем, кто всегда ждёт у закрытой двери.
***
Сегодня мама снова варит варенье. Она стоит у плиты, аккуратно помешивая деревянной ложкой, и напевает что-то старинное. Ей уже за шестьдесят, рука после того ожога зажила, но рубцы остались, напоминание о том дне.
Я сижу за тем же столом, что и много лет назад, и смотрю на неё. Моя дочка, трёхлетняя Алиса, возится на полу с куклами. Миша в своей комнате делает уроки. Скоро придёт муж, и мы сядем ужинать.
– Мам, – говорю я. – А помнишь тот день, с вареньем?
Она замирает на секунду, потом продолжает мешать.
– Помню, – говорит она тихо. – Конечно, такое не забудешь.
– А помнишь, что ты сказала про отца? Что он предал?
Мама поворачивается ко мне. В её глазах – понимание и лёгкая грусть.
– Помню. И сейчас так же думаю. Только теперь мне его жалко, – она вздыхает. – Он ведь так и не понял, что сделал. И не поймёт уже. Будет до конца своих дней жаловаться на неблагодарных детей, которые его бросили, и ни разу не задумается, почему так вышло.
Я смотрю на шрамы на её руке и вдруг понимаю одну простую вещь. Варенье, которое тогда разлилось по полу, было кипящим, обжигающим, как правда, и она оставила следы на всех нас. На маминой коже, на моей памяти, на Мишином детстве. Но следы заживают. А варенье, которое мама варит сегодня, пахнет совсем иначе – не болью, а домом.
В прихожей звонит телефон. Подхожу, смотрю на экран: отец. Стою несколько секунд, глядя на знакомые цифры. Потом нажимаю «сброс» и заношу номер в чёрный список. Возвращаюсь на кухню, сажусь за стол. Мама вопросительно смотрит на меня.
– Ничего важного, – говорю я. – Просто ошиблись номером.
Алиса тянет ко мне руки, просится на колени. Я беру её, вдыхаю запах волос – молоко и детский шампунь – и чувствую, что всё правильно. Всё именно так, как должно быть. Мы больше никого не ждём. И в этом наша свобода.