Дарья Десса. Авторские рассказы
Зимняя рулетка
Экран планшета вспыхнул и издал резкий сигнал, нарушая тишину салона, пахнущего антисептиком, старым пластиком и прелой зимней одеждой. Я вздрогнула, инстинктивно потянувшись к устройству, и только потом, спохватившись, отставила кружку с недопитым, уже остывшим чаем в сторону, чтобы освободить руки. За окном «Скорой» медленно плыл серый городской пейзаж – типичная для конца февраля слякоть, грязный снег и угрюмые многоэтажки.
На дисплее загорелась красная карточка вызова, и я прочитала: «Женщина без сознания. Падение глыбы льда с крыши. Улица Ленина, дом сорок пять. Двор».
Переглянулась с фельдшером Серегой. Он, коренастый мужчина с красными от мороза ушами (потому что категорически отказывается носить шапку ввиду густой шевелюры, которой очень гордится), лишь молча кивнул, усаживаясь поудобнее и пристегиваясь. Адрес нам был знаком. Сирена взвыла, пронзительно и тоскливо, и наша старенькая «неотложка» рванулась вперед, ныряя в потоки машин.
– Как пить дать снова сосульки, – буркнул Сергей, выкручивая руль, чтобы объехать яму. – Третий вызов за неделю. Когда уже люди научатся смотреть вверх?
Я промолчала. В такие моменты лучше не говорить о плохом, словно слова могут спугнуть удачу, которой нам и так не хватало. В голове уже крутились протоколы: ABC, первичный осмотр, оценка по шкале Глазго. Но в глубине души холодела мысль: падение ледяной глыбы весом в несколько килограммов – это не просто травма. Это лотерея, где приз – жизнь, а шансы – мизерные.
Мы въехали во двор. Обычная старинная многоэтажка, каких тысячи в нашем городе. Детская площадка, припаркованные в два ряда машины, голые деревья. Но сегодня этот двор выглядел зловеще. С крыш, словно зубы какого-то доисторического чудовища, свисали тяжелые, полупрозрачные глыбы. Они грелись на слабом февральском солнце, подтекали, блестели и, казалось, смеялись над нами. Красная лента ограждения, которую кто-то должен был натянуть, отсутствовала. Её и не было никогда. Ни таблички «Осторожно, сосули!», ни даже простой веревочки.
– Вижу, – хмуро сказал Сергей, тормозя прямо посреди проезда.
Машина остановилась, и мы выскочили на морозный воздух. На тротуаре лежала женщина. Ей было около пятидесяти. Хорошее пальто горчичного цвета, аккуратная прическа, видимо, сделанная утром у парикмахера – она явно собиралась на работу или по важным делам. Теперь же этот образ был разрушен. Пальто промокло и перепачкалось грязным снегом, а голова неестественно запрокинулась.
Вокруг столпились несколько перепуганных прохожих. Их лица были серыми, губы шевелились, – они явно обсуждали увиденное. Кто-то судорожно сжимал сумку, словно этот кожаный аксессуар мог чем-то помочь. Пожилая женщина в пуховом платке, когда мы подошли, стала повторять, как заклинание, глядя на нас тревожными глазами:
– Она просто шла… И тут сверху – как грохнет! Господи, она просто шла… Мимо проходила…
Я опустилась на колени прямо в снежную кашу, чувствуя, как холод постепенно проникает сквозь ткань форменных брюк. Врачебный взгляд мгновенно выхватил детали, отсекая лишнее: эмоции, панику, шум.
Сознание отсутствовало. Тело обмякло, поза неестественная.
– Вы меня слышите? – громко и четко сказала я, наклоняясь. – Женщина, вы меня слышите? – повторила.
Никакой реакции. Глаза закрыты, веки не дрогнули. Лицо было спокойным, пугающе спокойным, словно она просто спала, но восковая бледность выдавала страшную правду. Я быстро проверила дыхательные пути. Рот приоткрыт, язык не западает, пока проходимость есть. Но дышала она странно – поверхностно, часто, прерывисто. Грудная клетка вздымалась едва заметно. Пульс на сонной артерии частый, нитевидный, скользил под пальцами, как пугливая рыбка. Шок. Гиповолемия или, что хуже, поражение ствола мозга.
– Шкала Глазго – три балла, – бросила я Сергею, который уже распаковывал сумку. – Не реагирует ни на что.
Я провела пальцем по её ладони – рефлексов нет. Надавила ногтем на ключицу, пытаясь вызвать болевую реакцию. Лицо женщины осталось неподвижным, лишь едва уловимая гримаса, мимолетная судорога прошла по губам. Минимальная реакция, почти на грани. Это было плохо. Очень плохо.
Самое страшное я увидела, когда осторожно, пальпируя голову, провела рукой по затылку. В теменно-затылочной области обнаружилась огромная вздувшаяся гематома. Кожа над ней была напряжена, натянута, как барабан, темно-багрового цвета. Я аккуратно коснулась места удара подушечками пальцев, и сердце мое ушло в пятки. Под подушечками ощущение «провала». Кость не была цельной. Она крошилась, вдавливалась внутрь, как промокший картон или треснувшая яичная скорлупа. Это ощущение – противное, вязкое, запоминающееся навсегда – всегда означает одно: вдавленный перелом свода черепа.
Мой палец скользнул ниже, к ушной раковине. Из слухового прохода тянулась тонкая, темная струйка крови. Она смешивалась с прозрачной жидкостью, образуя розоватые разводы на бледной коже. Ликвор. Спинномозговая жидкость.
Диагноз повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый, не требуя подтверждения томографом. Тяжелая черепно-мозговая травма. Перелом свода и основания черепа. Внутричерепное кровоизлияние. Удар был такой чудовищной силы, что мозг, этот нежный студень, буквально «взрывался» внутри костной коробки, ударяясь о стенки изнутри.
– Работаем быстро, – скомандовала я, и голос мой прозвучал хрипло, но твердо. – Иммобилизация. Шейный отдел. Дыхание.
Мы работали в полной тишине, если не считать приглушённых разговоров людей и далекого шума машин. Только отточенные, ритмичные движения. Никакой паники. Паника – это смерть для пациента. Сергей ловко наложил шину Крамера на шею. Шея могла быть сломана, любое неверное движение – и спинной мозг перережется, превращая и так тяжелую травму в фатальную.
– Кислород, – кивнула я.
Маска легла на бледное лицо. Дыхание нужно поддержать, мозг сейчас голодал, нейроны умирали с каждой секундой. Я контролировала пульс. Пальцы дрожали, но взяла себя в руки. Венозный доступ. На такой «ниточке» пульса попасть в вену – искусство, требующее ледяного спокойствия.
– Есть, – выдохнула я, увидев темную кровь в канюле. – Раствор Рингера, струйно.
Мы аккуратно перекладывали пострадавшую на щит. Каждое движение – как по стеклу. Она сейчас – хрупкая ваза, трещины которой уже пошли по всему организму, невидимые глазу, но ощущаемые руками. Одно лишнее сотрясение, резкий рывок – и всё.
– Поехали! – крикнула я, и мы задвинули носилки в салон.
Двери захлопнулись, отрезая нас от холодного улицы и перепуганных свидетелей. Сирена взвыла снова, теперь уже внутри казавшаяся оглушительной. В машине, под ровный гул мотора, стало чуть спокойнее, но только для нас. Для пациентки борьба только начиналась. Мониторы запищали, выводя на экран зеленые зубцы кардиограммы и красные цифры сатурации. Кислород падал. 90... 88...
– Добавь поток, – крикнула я Сергею. – И подготовь аспиратор, возможна рвота.
Она не приходила в себя. Лицо её оставалось восковым, неподвижным. Вдруг тело содрогнулось. Судорога прошла от головы до ног. Грудная клетка сжалась в спазме. Рвотные позывы. Это был плохой знак – внутричерепное давление росло, сдавливая ствол мозга, центр рвоты.
Я резко повернула её голову набок вместе с шиной, чтобы она не захлебнулась, и вовремя – масса вылилась на пол салона.
– Сатурация падает! 82! – прокричал Сергей.
– Вентиляция мешком АМБУ! – скомандовала я. – Раз, два, три, четыре...
Я сжимала мешок в ритме, пытаясь протолкнуть воздух в легкие, которые уже не хотели работать сами. Мысли путались. «Только не это. Держись. У тебя дети, наверное, есть. Или внуки. Постарайся ради них!» Я смотрела на её лицо и пыталась представить её живой. Как она улыбается? Как пьет кофе? О чем думала за минуту до удара? О покупках? О сериале? О том, что надо купить корм коту? А теперь её жизнь висела на волоске, который находился в наших руках.
Мы доехали быстро, спасибо пустым дорогам и мастерству Сергея, который умудрялся пролетать перекрестки, не теряя ни секунды. В отделении неотложной помощи клиники имени Земского нас уже ждали. Дежурный врач – доктор Шварц, реаниматолог, нейрохирурги стояли наготове, предвосхищая диагноз по нашему короткому, но емкому сообщению.
– Женщина, пятьдесят лет, удар сосулькой, – выпалила я скороговоркой, на бегу перечисляя данные, пока мы катили её в операционную. – Кома, три балла по Глазго. Дыхание самостоятельное, но неэффективное, сатурация падает. Анизокории нет, но отит геморрагический, ликворея из уха. Затылок – каша, палец в черепе проваливается, вдавленный перелом. Давление семьдесят на сорок. Инфузия начата.
Врачи кивнули. Лишних слов не было. Профессиональный, отлаженный механизм. Дальше – их работа: КТ, трепанация, дренажи, борьба за каждый процент выживаемости. Мои полномочия закончились. Я передала эстафетную палочку смерти и жизни, вышла из отделения на улицу и глубоко вдохнула морозный воздух. В груди всё еще колотилось сердце, выбрасывая остатки адреналина. Руки дрожали.
За мной возвышался больничный корпус, серый и неприступный. А впереди – город. Обычный день. Старинный дом. Покатая жестяная крыша. Я стояла и смотрела на проезжающие машины, а перед глазами всё еще стояла та картина: висячие ледяные глыбы, похожие на кинжалы, и женщина в красивом пальто, которая просто шла по своим делам.
Почему мы каждый год играем в русскую рулетку? Каждую зиму мы ездим на такие вызовы. Сотни раз. Собираем людей по частям, мы пытаемся вдохнуть жизнь в тела, раздавленные не судьбой, а халатностью. Видим разбитые лица, слышим крики родственников, чувствуем запах крови и смерти на морозном воздухе. И каждый раз, глядя на алый снег, внутри меня зреет одна и та же мысль, переходящая в глухую ярость.
Это не «несчастный случай», не «рок» и не «бог так захотел». Так выглядит чья-то преступная халатность. Лень управляющей компании, которой неохота поднять пятую точку и почистить крышу. Безразличие жильцов, которые видят опасность, но проходят мимо, надеясь, что пронесет. Экономия на безопасности, которая стоит человеческих жизней.
Женщина сейчас в реанимации борется за жизнь. Возможно, она уже умерла для этого мира, даже если сердце бьется. Возможно, останется инвалидом, прикованным к кровати. А тот, кто должен был сбить эти сосульки, натянуть предупреждающую ленту, сейчас, возможно, сидит в теплом офисе, пьет чай и смотрит телевизор. Ему все равно. Его совесть чиста, потому что её у него нет.
Я посмотрела на небо. С крыши далёкого дома напротив тоже свисали сосульки. Ирония судьбы. Даже здесь, рядом с клиникой, нас подстерегает опасность с небес. Возвращаясь в машину, чувствовала моральную тяжесть. Мы – врачи «Скорой», а не судьи. Спасатели. Но как уберечь людей от безразличия друг к другу? Как сбить сосульки с крыш человеческих душ?
Зима еще не кончилась. Впереди март, когда солнце становится особенно коварным, а лед – особенно тяжелым. Не ходите под крышами, где висят сосульки и лёд. Обходите стороной. Смотрите вверх. Берегите себя, потому что другим вы, к сожалению, можете быть не нужны. А нам, врачам, так хочется приезжать на вызовы, где можно помочь, а не констатировать чью-то безнадежность.
Я села в «неотложку». Сергей молча протянул мне новую кружку чая.
– Поехали, доктор Печерская, – сказал он тихо. – Есть вызов. Грипп.
И то слава Богу.