Глава 82.
Ноябрь 1941 года
Собачий лай становился тише. Набухшие водой сапоги, казалось, сделались пудовыми, ноги уже не чувствовали холода.
- Мы, как пить дать, сегодня обморозимся, - сказал Фома сквозь зубы. — Тогда, считай, отвоевались.
- Не ворчи, товарищ капитан! — Мартын Чёрный насторожённо прислушивался к лесным звукам. — Чего Бог не допустит, то не случится. А что случилось, на то воля Его.
- Воля, воля… Я воевать хочу. По-настоящему воевать! Бить гадов, зубами грызть! — Фома зло пнул камень, лежащий на дне ручья, и целый веер брызг разлетелся в стороны. — За ребят наших, за семьи их мстить. За всё, что они на нашей земле творят. Эээх… думал, летать буду, а оно вон как вышло.
- Мы и так воюем. Вот, целый состав минусовали. Сколько техники до фронта не доехало! Оно, конечно, немцы и рельсы починят, и паровоз с вагонами другие подгонят, и танки со снарядами обратно погрузят, да только на это время нужно. Считай, сутки-двое в пользу наших.
- Да пойми ты, Мартынов, пути взорвать любой мужик может! А я лётчик! Я летать хочу! Я по-настоящему воевать хочу! А снаряды… Да, этот эшелон мы минусовали. Но это капля в море!
- А море из капель и складывается. Отдельно взятый лётчик тоже не много может. Сбил немца — молодец, герой! Сколько тысяч самолётов у фашистов? Ааа? То-то и оно. Да и мужика сперва научить нужно, как поезда эти взрывать.
- Легко тебе говорить это! Ты не лётчик. Ты не знаешь, каково это — летать!
- Я, товарищ капитан, казак. Я от деда своего, от отца с детства впитал, что надо не рваться в дали и выси, а делать порученное дело там, куда тебя поставили. Определила меня жизнь здесь, в белорусском лесу, воевать, я и воюю! — Мартын снова прислушался. - Думается мне, товарищ капитан, что отстали немцы. Можно выйти из ручья.
- Понять бы теперь, где наши, в какой стороне лагерь искать. Однако прежде, Мартынов, надо костёр развести, сапоги чуток просушить.
- Посушим. А я, товарищ капитан, чайкУ бы сейчас… горяченького.
- Губа не дура. Я бы тоже… чайку! — Фома потопал тяжёлыми набухшими сапогами по хрустящей от морозца земле. — Смотри, Мартынов, за тем буреломом место подходящее. Там отдохнем и согреемся.
- Так точно, товарищ капитан!
Пока миновали бурелом — вымотались ещё больше, а ноги после ледяной воды горели огнём.
- Дымком вроде пахнет? Не чуете, товарищ капитан? — снова насторожился Мартын.
Фома потянул носом воздух:
- Да, есть. Как будто печку топят. Может, деревня рядом?
- Собаки брехали бы.
Осторожно, стараясь скрыться за голыми, безлистными кустами, они пробирались вперёд.
- Ого! — удивлённо приподнял вдруг брови Мартын.
- Что там?
- Крышу над кустами видите, товарищ капитан? Похоже, домишко там, и есть живые люди.
- Это хорошо. Немцы сюда лезть побоятся, значит, местные. Как думаешь, примут нас? — Фома улыбнулся.
- Обязательно примут! — Мартын скосил глаза на свою винтовку. — Нас да не принять!
- Ну, если даже настроены к нам враждебно, то немцам нас не сдадут. Далеко немцы. Пока придут — мы уже у своих будем.
- Так точно! — согласился Мартын, вкладывая в эти слова свой смысл.
Избушка была приземистой и ветхой, она чем-то напомнила капитану Фролову сторожку. Гавкнула внутри неё собака, и стариковский голос ласково сказал:
- Цишей, Шарык! Сваи идуць!
- Можно войти? — крикнул Фома.
- Милости просим! — откликнулся голос.
Фома толкнул дверь.
- Здравствуйте, дедушка!
- И вы здоровы будьте, сынки!
На низенькой скамейке возле печи сидел маленький белобородый старичок, у ног его притулилась борзая собака.
- Откуда ты, дедушка, узнал, что свои?
- А чужие здесь не ходят! — улыбнулся старик. - Что, тяжко пришлось сегодня? Ну ничего, зараз согреетесь трохи, выпьете взвару травяного.
Говорил старичок тихо, тем особенным местным языком, который будто ручеёк журчит в прохладе густого леса.
- Снимайте боты, ставьте на печку. Онучи вешайте на грядку*!
--------
* горизонтальный шест для сушки одежды возле печи
--------
Старичок поднялся, вытянул из жерла печи котелок с горячей водой. Извлёк откуда-то пучок сухой травы, накрошил в горшочек, плеснул сверху кружку кипятка и сунул горшок в печь. По избушке потёк аромат летнего луга.
- Чаю-то у мяне няма, а травки многа, - улыбнулся старичок. — Вы не бойтеся меня, я не предатель. Меня Протасом зовут.
- Что мокрому воды бояться! — махнул рукой Фома, вешая портянки на шест.
- Нет, ты так не говори! — с ласковым укором сказал Протас. — На вот, обуй покуль валенки. Старые яны*, однако ноги согреть подойдут.
--------
* они
--------
Откуда-то появились коротенькие затёртые валеночки.
- У нас в Сибири их пимами называют, - засмеялся Фома. — Такие наша тётя Тоня носила. Спасибо, дедушка Протас. Только я лучше босиком.
Ему очень хотелось надеть валенки, но совестно было перед Мартыном.
- Обувай, обувай! — настаивал старик. — А товарищу твоему я боты дам. Хорошие боты, тёплые. Как зовут-то тебя? — повернулся Протас к Мартыну.
- Крещён Григорием, только все меня Мартыном кличут, - ответил тот, беря из рук старика старомодные заскорузлые от времени и долгого лежания ботинки. — Сам либо носил? Модные когда-то были!
- Какое сам! — махнул рукой Протас. — Паныча нашего боты. Наведывался он ко мне сюда часто. Поохотиться, в тишине лесной отдохнуть. Давно уж это быльём поросло.
- Скучаешь по пану-то?* — спросил Фома, с удовольствием надевая пимы.
--------
* Западная Белоруссия вошла в состав СССР в ноябре 1939 года
--------
- Чего по нему скучать? А паныча я своими руками тётяшкал, зад ему подтирал, кашей кормил, вроде няньки у него был. Я тогда ещё в поместье жил. Как же не привяжешься? Дитё он и есть дитё.
- Это верно! — в памяти Фомы снова встал Фрол Матвеевич.
Старик вытащил из печи горшок с чаем, аккуратно налил его в кружки, поставил на стол.
- От паныча мне и пёс достался, Шарик, - Протас показал на борзую. — Правда, паныч его по-другому называл, по-культурному. Кормили пса самой лучшей едой, ухаживали, лечили, шерсть чесали. Потом пёс постарел, силы его иссякли, и его выгнали. Выкинули со двора. Хорошо, что не пристрелили. Я к тому времени тоже состарился и не нужен стал, в этой избушке обитался. Поставлен был приглядывать за лесом, за живностью, встречать паныча, когда вздумается ему поохотиться. Я пса и забрал сюда. Так и живём.
Протас достал из холщового мешочка каравай, отрезал от него два больших ломтя.
- Хлебца вот. На жаль, мяса нынче нету. Картоха чуть погодя сварится.
- Нет-нет, дедушка! Не надо ничего! — испугался Фома. — Сам-то чем кормиться будешь?
- Господь не оставит, - спокойно ответил старик. — Ешьте.
- Ты, дедушка Протас, говоришь прямо как Фрол Матвеевич наш! — засмеялся Фома, беря хлеб.
- Батька твой? Или дед?
- Нет у меня ни отца, ни деда. Сирота я, в детской коммуне воспитывался. А Фрол Матвеевич при коммуне нашей жил. Сторожем был, работником, наставником нашим. Землю пахать учил нас, хлеб растить.
- Батька ведь не только тот, кто родил, но и кто жить учил. Кто хлеб добывать учил. Выходит, он и был вам батька. А по полякам здесь никто не скучает, нет.
- А почему?
- Почему? — старик задумался. — При панах мы ведь хуже скота были. Иной пан вроде и добрый, и не обижает холопов своих, а всё одно — не люди мы для него. Собака, и та дороже ему, ценнее. Пришли советские солдаты — всё поменялось. Мы поверили, что мы люди. Веришь, нет?
- Верю.
- Стали мы жить лучше? Нет. Стало нам легче? Нет. Стали мы меньше работать? Нет. Те же избы, та же еда, так же спину гнём на поле. Только теперь каждый знает — он человек. С ним разговаривают как с равным, понимаешь?
- Понимаю.
- Вот это дорого. Вот поэтому ни один беларус не пойдёт немцу служить. Можешь в любой дом зайти — тебя примут, обогреют, мать последний кусок от детей оторвёт и тебя накормит. Про поляка не скажу, предаст ли, нет ли, а про беларуса скажу. Не предаст.
- Знаем, дедушка Протас, знаем, - вздохнул Мартын.
Болело сердце его, ох, как болело. Потому что за гостеприимство это поплатилась уже одна бабёнка. Прознали немцы, что приютила она на ночь его с тремя его товарищами, в тот же день и расстреляли её вместе с детьми. Узнал об этом рядовой Мартынов через две недели после казни, и с того момента остерегался в избы заходить, особенно если там детишки есть.
- До войны служили, небось, где-то поблизости? — поинтересовался старик.
- Служили. Теперь вот здесь, в лесу служим, - Фома отхлебнул чаю.
По телу его разливалось приятное тепло, ноги горели огнём, но теперь уже другим — доставляющим удовольствие.
- Тоже дело. Трудно будет немца одолеть, но вы одолеете. Обязательно одолеете.
- Мы-то знаем, что одолеем. А вот ты, дедушка Протас, почему так думаешь?
- Правда за вами. Божья правда.
- Как это? — удивлённо поднял брови Фома. — В СССР атеизм.
- Паны наши набожными людьми были, очень набожными, - улыбнулся старик. — Только любви к ближнему в них не было. Нас они за ближнего не считали. Кругом у них гонор один. А в Евангелии что написано? Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает, тот возвысится. Видишь, не велит Господь возноситься перед людьми. А в Советском Союзе говорят, что Бога нет, церкви позакрывали, а каждый человек вам ближний. Кто же больше исполняет заповеди Божьи? Читал ли в Евангелии притчу? Было у отца два сына. Говорит отец одному: «Пойди, работай на винограднике моём!», сын же ему ответил: «Не хочу!», однако потом раскаялся и пошёл. Другому отец говорит, пойди. Тот отвечает: «Да, Государь!», а сам не идёт. Кто из двух исполняет волю отца?
- Интересно ты, дедушка Протас, рассуждаешь! — качнул головой Фома.
- Я о правде Божией рассуждаю. За кем правда, тот и возьмёт верх. Однако трудно будет, очень трудно.
- Ничего, дедушка, одолеем.
- Без Бога не одолеете. Когда обратитеся к Нему, начнёте помощи просит, тогда и даст вам силу побороть немца.
- Эк, хватил ты! — засмеялся Фома. — Советский Союз да к Богу обратится?
- Обратится. Не сразу. Года через два, когда хлебнёт горя выше горла.
- Ну-ну-ну!!! — нахмурился Фома. — Ты чего такое-то говоришь?!
- Эээх… - вздохнул старик, раскрыл какую-то книгу и начал тихо читать, неслышно шевеля губами.
- Ну, дедушка, благодарствуем! — Фома встал из-за стола. — Накормил нас, напоил, обогрел. Пора нам.
- Не спешите. Картоха скоро доспеет. Да и сапоги ваши ещё пока сыры, - поднял голову старик. — Вечеряйте, и лезьте на печку, спите. Поздно уже, темнеет. Заблудитесь, не зная дороги. А то на зверя какого ночного наскочите. Утром я отведу вас к вашему лагерю.
- Ты разве знаешь, где наш лагерь? — удивился Фома.
- Как не ведать! — усмехнулся старик. — Я этот лес как свой родной дом ведаю. И то ведаю, что скоро немцы с облавой придут в вам.
- Откуда информация? — насторожился Мартын. - Кто тебе сказал?
- Никто не говорил, сам догадываюсь. Сколь верёвочке не виться, конец всегда будет. Вы у немца уже в печёнках сидите.
- Ну что же… Значит, примем последний бой.
- Рано вам о последнем бое думать, - старик отложил книгу, накинул на оконце плотную тряпку, зажёг от уголька лучину. — Уходить вам надо за болота.
- За болота?! Они разве… Проводника нам нужно.
- Я отведу вас.
- Но погоди, а мы сможем оттуда выходить на задания?
- Я научу вас.
- Это хорошо… - Мартын о чём-то напряжённо думал.
- Нет, не бойся, - усмехнулся Протас. — Я не предам вас.
- Что? — поднял брови Мартын.
- Ты не веришь мне. Боишься, что я хочу в топи вас завести. Зато веришь Оксане, которая обещала тебе достать бинты и… и что-то ещё. Не верь. Она… из пришлых она. Не наша.
- Откуда ты знаешь про Оксану?! — изумился казак. — Ты что, ясновидящий?
- Земля слухами полнится. На первый раз она не обманет, на второй, и ты попадёшься в её сети. Берегись её. А что же ты молчишь? — повернулся Протас к Фоме. — Что, тошно?
- Тошно, - согласился Фома.
- Не хочется тебе в болотах сидеть?
- Не хочется, старик. Ох, как не хочется!
Фома вдруг подался вперёд и, неожиданно для себя свирепея, сказал:
- Я лётчик! Понимаешь, я лётчик! Я хочу летать! Я хочу бить немца!
- Разве ты не это делаешь теперь?
- Слушай, старик. В первый же день войны я попал в плен и вырвался оттуда благодаря гибели одного человека, казака. Отсидевшись в лесу, я подался в свой городок. Я хотел найти хоть кого-нибудь из знакомых. Но гарнизон наш был уже взят немцами, на окраине его я нашёл кучу тел. И знаешь что? Они добивали раненых. Понимаешь? Того, кто мог жить, они добили. В упор. В голову. Но хуже всего было потом. На рассвете я наткнулся на яму, в которой лежали женщины, дети… Семьи моих сослуживцев. Те, с кем я несколько лет жил бок о бок, здоровался по утрам, отмечал праздники. Они взяли в плен семьи комсостава и расстреляли. Там не было моих жены и ребёнка, потому что за неделю до войны их отправили в Москву, но там были жены и дети моих товарищей. И с тех пор… у меня горит. Вот здесь горит… - Фома ткнул кулаком себе в грудь. — Я хочу их уничтожать. Мстить. Убивать. И будь со мною что будет! Но я вынужден сидеть здесь, среди лесов и болот, и довольствоваться маленькими диверсиями.
- Видишь, как тебя страсти мучают! — покачал головой старик.
- Ещё как мучают! Тогда, летом, мы пытались пробиться к своим, но фронт был уже слишком далеко. Нет мне покоя.
- Это время тебе Господь даёт для смирения.
- Для смирения?! — взвился Фома. — Я должен смириться с тем, что творят немцы?!
- Ты должен смириться со своим положением. Ты должен принять его как от руки Божьей. Когда страсть твоя утихнет, Господь пошлёт тебе избавление. Ты будешь снова летать. Но сперва научись владеть собой. Чтобы не страсти тобою управляли, а ты ими. И чем скорее ты смиришься, тем скорее придет освобождение. Погоди…
Старик повернулся к темной иконе, одиноко висящей в углу, помолился шёпотом, потом взял книгу.
- Раскрой! — Протас положил книгу перед Фомой.
Фома наугад открыл какую-то страницу.
- Покажи в любом месте!
Фома ткнул пальцем в пожелтевшую от старости страницу.
- Читай это место! — приказал старик.
С трудом разбирая церковную вязь, Фома прочёл: «не бо́йся, то́кмо ве́руй»
--------
Евангелие от Луки, глава 8, стих 50
--------
- Не бойся, токмо веруй… - повторил он. — Это что же, гадание такое?
- Упаси, Господи, - перекрестился Протас. — Я, помолясь, просил для тебя у Господа наставления. Вот тебе и наставление.
- Не бойся, только веруй, - снова повторил Фома. — Фрол Матвеич тоже так говорил. Выходит… выходит, я должен терпеливо воевать на том месте, куда поставлен?
- Терпеливо! — закивал головой старик. — Сказано: «В терпении вашем стяжите души ваша». Терпением спасайте души ваши. А страсть… она ведь до добра никого не доводит.
Фома вздохнул: в самом деле, будь он нынешним утром осторожнее, и не пришлось бы ему рисковать жизнью товарища, не пришлось бы им с Мартыном бежать от немцев, не пришлось бы мокнуть в ручье, спасаясь от овчарок.
- Дай-ка, дедушка, мне твою книгу почитать, - попросил он.
В ту ночь он впервые за много месяцев уснул спокойным, безмятежным сном.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 81) На фронт
Прошу всех вас, мои дорогие читатели, простить меня! Возможно, чем-то задела ваши чувства, обидела, не ответила на комментарий или ответила не так. Ну, а мне вас и прощать не за что, вы меня очень поддерживаете и вдохновляете, ни одного дурного отзыва не написали. Однако по обычаю скажу - Бог простит, и я прощаю!
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit